Достойные женщины из Фуди - Лю Хун

них, У Фан вспоминает тот день, когда их подняли впервые. Больница, финансируемая за счет пожертвований китайских и иностранных благотворителей, начала работу задолго до ее возвращения в Фуди, но официальная церемония открытия состоялась позже. Доктор Джонсон, худощавый бородатый шотландец, на ломаном китайском объявил название – «Фуминь Июань», «Больница во благо народа», – а затем загрохотали фейерверки, и почетные гости захлопали. Стоя в заднем ряду среди китайского медперсонала, У Фан поклялась работать изо всех сил, чтобы заслужить право оперировать самостоятельно. Теперь судьба предоставила ей такую возможность.

Окинув взглядом аккуратно разложенные в операционной инструменты, девушка вспомнила грустное, покорное выражение лица иностранного хирурга и его прощальные слова: «Может, они пощадят хотя бы больницу?»

Доктор Джонсон уехал последним из европейцев – он до последнего момента не был уверен, что покинет Фуди. У Фан вновь восхитилась спокойствием и собранностью иностранного персонала во время передачи дел.

«Японцы тоже этим отличались, – думала она, вспоминая годы учебы за границей. – Просвещение и модернизация, – повторяла она себе. – Только посмотрите, как беспомощно мечутся горожане, как образованные люди вместо реальной помощи – вооружения плохо экипированных солдат или сбора пропитания для бедняков, которые первыми пострадают от войны, – строчат пламенные воззвания о преданности императору».

У Фан вздохнула и начала методично описывать запасы медикаментов. Вскоре придут и другие китайские сотрудники, но сейчас она наслаждалась тишиной – самое время разобраться в собственных мыслях. В воздухе витал запах дезинфицирующего средства; она закрыла глаза и вдохнула глубже. Внезапно девушка поняла, что будет делать дальше. Когда бомбардировки закончатся, она вернется в Японию – на этот раз насовсем. Доктор Ямадори снова примет ее, она была уверена.

«Какая жалость, что вы прервали обучение в такой момент, госпожа У, – будто наяву слышала она неторопливый голос доброго учителя. Прощаясь, она раскрыла ему свою тайну, полагая, что терять уже нечего. – Для меня честь обучать первую в Китае женщину-хирурга. Вы вернетесь?»

Да, вернется. В Фуди ее больше ничего не держит. Цзяли выразилась вполне однозначно, и теперь, по спокойном размышлении, У Фан увидела женщину, которой была увлечена почти всю жизнь, в истинном свете, такой, какая она есть: несмотря на все свои таланты, в глубине души Цзяли мелочна и эгоистична! Даже и не подозревает, какие жертвы приносили ради нее другие…

У Фан подошла к окну, уставившись на свое отражение: какие холодные глаза! Она отвернулась, но отражение следовало за ней, словно внутреннее зеркало, заставляя задаваться вопросами: если Цзяли мелочна и эгоистична, то не такова ли и сама У Фан? При всех их так называемых достижениях, горько усмехнулась она, разве они обе – не просто две избалованные женщины, преследующие собственные интересы? Любить женщину ничуть не хуже, чем любить мужчину, но и не благороднее: это может быть столь же эгоистично.

* * *

Китайские коллеги начали потихоньку собираться – все они, как и У Фан, поначалу были ошеломлены неожиданной автономией, которая теперь легла на их плечи. Отсутствие иностранного персонала, вопреки опасениям, не вызвало хаоса; напротив, каждый взял на себя новые обязанности и принялся за работу: все действовали спокойно и толково, при необходимости сотрудничая и помогая друг другу. У Фан была вынуждена признать: похоже, в кризисной ситуации китайцы справляются лучше, чем она ожидала. Предвидя наплыв пациентов после начала бомбардировок, медики раздобыли дополнительные койки и простыни, заготовили побольше свечей.

Присев на минутку, усталая, но вполне удовлетворенная, У Фан вдруг отчетливо вспомнила сцену из детства: вот она, десятилетняя, наблюдает, как отец Цзяли перевязывает зияющую рану на руке крестьянина. Когда пахнущие травами повязки были наложены и гримаса боли на лице пациента слегка разгладилась, ей показалось, что господин Шэнь – прямо-таки божество, не меньше.

«Вы почти как бог!» – произнесла она тогда с искренним восхищением.

Он рассмеялся:

«Я могу помогать людям, но не всегда. Иногда я бессилен, и сознавать это мучительно».

«А что вы не умеете?»

«Ну, например, разрезать человека, чтобы удалить из его тела что-то плохое. Для этого нужно ехать за границу, учиться у других лекарей».

«Разве они знают больше вас?» – недоверчиво спросила У Фан.

«Просто мы обладаем разными знаниями. Чтобы по-настоящему помогать больным, нужно и то и другое».

«Тогда я поеду учиться за границу, а потом вернусь!»

«А я научу тебя травничеству, – сказала Цзяли, сидевшая рядом. – Я уже много знаю».

«Вы обе можете стать врачами», – улыбнулся господин Шэнь.

«У Фан будет врачом: у нее зоркие глаза и сильные руки, – заявила Цзяли. – А я легче и быстрее. Я сделаюсь фехтовальщицей и стану бить злодеев!»

«Ох, девчонки! – рассмеялась мать Цзяли. – Ловко вы обе поделили мир на двоих. Но помни, Цзяли, грубая сила не заставит людей делать то, что ты хочешь. У тебя ведь есть еще и ум. Правильные слова творят чудеса».

«Знаю, знаю. Пришло время упражняться в поэзии!» – вздохнула Цзяли.

У Фан подняла глаза. В тишине чистой и аккуратной операционной, среди отполированных инструментов, стопок бумаг и аккуратно сложенных белых халатов, этот вздох отозвался эхом. Где же она, та девочка, что всегда была рядом с У Фан с тех пор, как они заплетали друг другу тугие детские косички? Ее подружка, которая всегда хотела быть лучшей во всем? Та девочка, в которую невозможно было не влюбиться с первого взгляда? Которая знала У Фан лучше всех, но при этом предпочитала не замечать, что У Фан любит ее? Мир странен и прекрасен, и У Фан не может перестать любить, так же как не может перестать моргать или дышать.

Закрыв глаза, она почувствовала легкое головокружение. В нос ударил знакомый аромат – насыщенный запах масла османтуса, которое всегда использовала Цзяли.

У Фан вскочила.

«Что я делаю здесь, вдали от нее? Сейчас она нуждается во мне больше всего – ведь Чарльз покинул ее, изгнанный мною, бедняга!»

* * *

Она так глубоко задумалась, что по рассеянности чуть не пропустила экипаж Цзяли. Они разминулись на улице, и У Фан, заметив подругу первой, резко развернула коня.

Бледное, исхудавшее лицо Цзяли появилось в окошке кареты.

– Цзяли! – настойчиво прошептала У Фан, поравнявшись с экипажем.

Та уставилась на нее, не веря своим глазам. Видимо, сначала решила, что это мираж, порожденный ее измученным сознанием.

– Цзяли, это я.

Голос подруги развеял чары. Глаза Цзяли расширились.

– Стой! – крикнула она кучеру.

Экипаж замер посреди улицы.

– Я как раз ехала к тебе, – прошептала Цзяли, дрожа.

– А я к тебе.

У Фан спешилась и вскочила на подножку кареты. Откинув занавеску, она взяла руки подруги в свои.

– Больше никогда не прогоняй меня! – В голосе ее звучала почти угроза.

– Поедем со мной домой. – Цзяли притянула ее ближе. – Мне нужно