Достойные женщины из Фуди - Лю Хун

– Она тебе не кровная родня, поэтому опасность для нее минимальна. Да и вряд ли госпожу Янь заподозрят в причастности к революционному движению. Но если ты так переживаешь, у меня есть идея…

У Фан наклонилась, быстро набросала несколько строк и показала Цзяли:

– Подойдет?

При слабеющем свете Цзяли быстро пробежала глазами написанное и восхитилась:

– Очень хитро! Это послужит доказательством того, что свекровь не в курсе, где я. Но я уверена, что подобный тон ее возмутит. Она будет оскорблена…

– В этом-то и весь смысл, – улыбнулась У Фан. – Мы и защитим ее, и заодно преподадим урок хороших манер. Теперь осталось только поставить дату и твою печать.

Едва Цзяли успела убрать печать с бумаги, как в комнату ворвалась Ланьлань.

– Чарльз здесь? – встала Цзяли.

– Нет, госпожа. Но приехал господин Ли.

– Ли Цзянь? Что ему нужно? – резко спросила У Фан.

– Наверное, хочет сообщить нам об аресте! – встревожилась Цзяли. – Он же сын губернатора. Если кто и знает, то он.

– Господин Ли один? – У Фан повернулась к Ланьлань.

– Да. И немного пьян.

– Он же все это время был в Гонконге… – нахмурилась У Фан.

– Я приму его, – решила Цзяли. – А ты подожди во дворе и предупреди Чарльза, чтобы пока не входил.

* * *

– У меня важное дело, отошлите служанку, – нетерпеливо заявил Ли Цзянь.

Цзяли поколебалась, но жестом приказала Ланьлань удалиться.

– Вот что, Цзяли, – начал он. – Мне, вообще-то, следовало это сделать давным-давно. Я пришел извиниться.

– За что? – спросила она.

– Искренне прошу прощения за свою роль в стихотворной переписке.

Она покраснела, сразу поняв, что никакие это не извинения, а всего лишь попытка сблизиться. И возразила:

– Меня обманул мой муж, а не вы.

– Трудно было отказать, когда лучший друг попросил о помощи. – В его голосе тут же проскользнуло самодовольство.

– Не придавайте этому значения, – ответила Цзяли. – Те стихи теперь для меня ничего не значат – всего лишь глупые грезы юной девушки. Мне было стыдно их перечитывать, и я сожалею, что вам пришлось видеть столь несовершенные строки.

Она намеренно сохраняла холодный тон, надеясь пресечь его дальнейшие намеки, но тщетно.

– А вот я нисколько не сожалею, что удостоился переписки с такой блестящей поэтессой. Ни капли. – Ли Цзянь не сводил с нее взгляда. – Однако я раскаиваюсь в том, что участвовал в обмане Яньбу и причинил вам боль. Хотя, честно говоря, переписываться с вами все эти три года было для меня истинным удовольствием. Вообще-то… – Он засунул руку в длинный рукав роскошного халата, специально надетого по такому случаю, и выудил толстую пачку бумаг. – Вот еще стихи, которые я написал уже после свадьбы… – Он протянул их ей.

Однако Цзяли проигнорировала его жест:

– Со стихами придется подождать, Ли Цзянь. Сейчас не время.

Он снисходительно рассмеялся:

– Не бойтесь, Цзяли, бомбить собираются только гавань. Пушечные ядра не долетят так далеко. Все это обсуждалось на переговорах, объяснять долго, но, поверьте, у нас еще есть время, довольно много времени, чтобы поговорить о поэзии. Мало того, сейчас для этого самая подходящая атмосфера, ибо, как писал Ду Фу… – И он начал декламировать «Песню о крае разоренном»[60].

– Ли Цзянь, – резко остановила она его, – я устала. Думаю, вам стоит уйти.

Он изменился в лице:

– Я меньше всего хотел утомлять вас, Цзяли.

– Тогда прощайте.

Он сделал шаг к выходу, а затем замер, словно внезапно о чем-то вспомнив:

– Прежде чем уйти, позвольте один вопрос… Вы, случайно, не знаете, где можно найти У Фан?

– Почему это вас интересует? – В комнате вдруг будто похолодало, а ее голос стал резким и тихим, почти шепотом.

– Выписан ордер на ее арест.

– Что? С какой стати вдруг арестовывать У Фан?

Возмущенный тон собеседницы не обманул его, ведь ее выдавали глаза. Ли Цзянь кивнул и медленно произнес:

– Я уверен, что вы прекрасно знаете, Цзяли. – Его дыхание участилось. – Вообще-то, в кабинете отца я видел два ордера.

Она закусила губу.

Он помолчал, а затем продолжил, понизив голос:

– Я пришел в ярость, увидев в ордере ваше имя. Какая несправедливость! Досадная ошибка! Я уже сказал отцу, что готов за вас поручиться… Но вот с У Фан все обстоит гораздо сложнее. – И, сделав эффектную паузу, Ли Цзянь спросил: – Так где она?

Более не в силах сдерживаться, Цзяли выкрикнула:

– У Фан невиновна! Все, в чем ее обвиняют, – ложь!

– Конечно, вы так утверждаете, поскольку она ваша подруга.

Теперь, когда тайное стало явным, Цзяли решила апеллировать к его чувствам:

– Но ведь для вас У Фан тоже не посторонний человек! Вы же сами всегда восхищались ею, Ли Цзянь, о чем не раз мне говорили! – В ее голосе звучала мольба. – Вы должны помочь ей, просто обязаны!

Он замер, пораженный ее страстью. И наконец прошептал:

– Не отчаивайтесь, Цзяли, возможно, я сумею что-нибудь предпринять.

– Правда?

– Риск, конечно, велик… Но я готов пойти на него ради У Фан…

– О, я знала! Спасибо вам! – Переполненная эмоциями, она шагнула к нему.

– …И в еще большей степени – ради вас. Я сделаю все, что угодно. – Ли Цзянь схватил ее за руку и притянул к себе.

Она содрогнулась, пытаясь высвободиться, но он держал крепко.

– Цзяли, моя богиня… Мы созданы друг для друга. – Отбросив всякие церемонии, Ли Цзянь перешел на «ты». – Ты ведь и сама это чувствуешь, да? – Он заглянул ей в глаза. – У Фан изгнала меня из школы, а дела вынудили отправиться в Шанхай, потом в Гонконг… Но все это время я думал только о тебе, о том, что́ может быть между нами. Надо было прийти раньше. Те стихи… они словно красная нить, что связывает нас[61].

И он начал декламировать строку из своего ответа на ее стихи:

– Сколь отрадно в глубине бездонной эхо чувств своих мне обрести…

Цзяли отвернулась, но Ли Цзянь продолжал. Ему и в голову не приходило, что женщина может отвергнуть такого человека, как он. Закончив, Ли Цзянь склонился к ее губам; его дыхание пахло сливовым вином. Отвращение придало ей сил вырваться.

– Неужели ты не понимаешь, как это унизительно? – воскликнула она, освободившись. – Умоляю, никогда больше не вспоминай об этих стихах! Я не хочу о них слышать!

Тяжело дыша, Ли Цзянь яростно уставился на исписанные листы, которые держал в руке. Резким движением разорвал их в клочья, а затем принялся в бешенстве топтать обрывки тяжелыми маньчжурскими сапогами.

– Я хотел подарить тебе романтику, – прошипел он, – а ты… Унизительно, говоришь? Да как ты смеешь? Ты ведь знаешь – я всегда получаю то, что хочу!

– Неужели? – Гнев сменился презрением, и Цзяли усмехнулась его