Достойные женщины из Фуди - Лю Хун

Испуганные кули то и дело роняли носилки при каждом взрыве, что раздавался поблизости. Чарльз умирал от жажды, но, не имея сил попросить воды, лишь стискивал зубы. Кровотечение из левого уха странным образом остановилось, хотя он почти ничего не слышал. Мысль о скорой встрече с Цзяли и У Фан ненадолго его взбодрила. Он цеплялся за эту надежду.

Странно было слышать поврежденным ухом приглушенные крики и плач, ясно видеть разрушения вокруг, хотя зрение затуманивалось от боли и слабости. Заморские виллы разбиты, как рассыпавшиеся пирожные. Китайские гробницы расколоты, словно надкушенные гранаты. Люди разбегаются из разрушенных домов, как муравьи из-под ног великана…

– Наш дом… наш дом! – беззвучно шевелит губами Лао Линь.

Чарльз пытается приподнять голову, но кули не останавливаются. Он успевает лишь мельком увидеть дым, волнами поднимающийся из руин его прежнего жилища.

Вспоминает вещи, что собирал годами: книги (вот их ему особенно жалко); свитки (слава богу, отдал стихи Полу на хранение); веера – подарки благодарных учеников; бинокль, с помощью которого он смотрел с балкона на холмы; фотоаппарат, сохранивший его первые впечатления о Фуди.

Кажется, это было так давно… Надо было, наверное, упаковать пожитки заранее, пока еще была возможность. Но Чарльз, полагая, что скоро вернется, так и не собрался. А теперь все обратилось в пепел.

Чарльз резко отогнал мысли о сгоревшем доме.

«Что пропало, то пропало. Нужно жить дальше. И, – сердце его болезненно сжалось, – по большому счету, это справедливо: потерять дом, а возможно, также ногу и слух, когда моя страна бомбит Китай. Если такова цена и кто-то должен ее заплатить… что ж, пусть это буду я».

У подножия холма, поняв, что теперь они вне зоны обстрела, кули замедлили шаг.

– Скоро придем! – прокричал Лао Линь.

– Воды… воды! – Чарльзу казалось, что он кричит, но слуга услышал лишь слабый стон.

Лао Линь торопил носильщиков, а Чарльз, слабо улыбаясь, смотрел в ночное небо. Сглотнув, он облизал потрескавшиеся губы и взмолился лишь о двух вещах: утолить эту адскую жажду и оказаться рядом с Цзяли. Рядом с покоем.

* * *

Очнувшись, Чарльз почувствовал прохладу. Наконец-то вода: его обливали целые потоки дождя, того самого, знакомого с детства, что наполняет луга сочностью, а реки – хрустальной чистотой. Столько воды… Он опорожнил переполненный мочевой пузырь, но вместо облегчения его пронзила мучительная боль. Он вскрикнул и открыл глаза.

Стоявший перед ним коренастый мужчина пнул его в ногу и плеснул ему в лицо водой из тыквы-горлянки. Увидев, что Чарльз пришел в себя, он бросил горлянку обратно в огромную фарфоровую вазу – такую до боли знакомую, но откуда?

– …заморский дьявол… понял?.. такой же, – доносились до здорового уха Чарльза обрывки фраз.

Мужчина отступил.

Чарльз узнал красный пояс Лао Линя, который тот носил, потому что эта вещь символизировала год его рождения и должна была приносить удачу. Пояс этот никогда не следовало снимать, и Лао Линь, аккуратный холостяк, терпел бесконечные насмешки окружающих из-за въевшейся в него грязи.

Искалеченное тело слуги скрючилось под каким-то неестественным углом. Чарльз в оцепенении уставился на него, а затем, силясь понять, что произошло, перевел взгляд на незнакомца.

– …видел своего пса?.. Так ему и надо… – Мужчина наклонился ближе, и слова обрели четкость. – Расстроился небось? Наверное, он хорошо служил, лизал твою заморскую задницу…

С идеальной точностью Чарльз плюнул ему в лицо.

В ответ на него тут же обрушился град ударов. Он корчился, прикрывая лицо руками, пока чей-то сапог не вонзился в раненую ногу. Чарльз заорал, умоляя о пощаде на китайском языке.

– Так ты знаешь китайский, собака!

– Я не плохой человек, – шептал Чарльз на китайском, слабея. Слова приходили к нему инстинктивно – надо заявить о своей невиновности, – и все же, чтобы искупить вину, которую его страна причинила Китаю, он должен вытерпеть боль.

– Псина!

– Я не плохой человек!

– Ты грязная заморская псина, и одно это уже скверно.

– Я не плохой…

– Мои отец и брат тоже были хорошими людьми. Но их обезглавили в Шаньдуне в угоду дьяволам.

– Я не понимаю…

– Эй, парень, иди-ка сюда!

К ним подоспел какой-то высокий подросток.

– Посторожи его.

И с этими словами мужчина удалился.

* * *

Когда Чарльз снова открыл глаза, мальчик стоял рядом, глядя на него с любопытством, но без злости.

– Я не плохой человек, – слабо повторял Чарльз свою мантру.

Мальчик промолчал.

– Я работаю в военно-морском училище.

Тишина.

– Я не плохой человек…

Тишина.

– Меня зовут Чарльз, а тебя?

– Вы преподаете в школе для девочек, – неожиданно произнес мальчик, и его большие черные глаза, в которых раньше отражались только любопытство и робость, теперь заблестели.

– Откуда ты знаешь? – Чарльз насторожился и попытался сесть, но не вышло, и он снова лег на спину.

– Моя сестра там учится. Она часто говорит о вас.

– Правда?

– Она хвасталась, что вы часто хвалили ее сочинения.

Чарльз облизнул пересохшие губы:

– Твоя сестра такая высокая?

– Да.

– И она умеет вязать?

– Ага. Она связала шаль для одной из своих учительниц…

– Так ты младший брат Юэюэ! Дэи! Я все о тебе знаю! – Чарльз схватил мальчишку за руку и с жаром зашептал: – Где я? Кто эти люди?

– Это губернаторский особняк, но губернатор сбежал, как только начался обстрел. Эти люди ненавидят вас. После начала бомбардировок они стали рыскать в поисках иностранцев. У того человека, который их возглавил, в Юаньдуне убили семью… – Дэи опустил голову.

– Дэи, можешь передать сестре, где я?

Мальчик испуганно попятился:

– Этот человек убьет меня, как он убил вашего слугу.

Чарльз закрыл глаза. Силы покидали его.

– Принесешь мне попить? Хороший мальчик, – пробормотал он.

Дэи налил воду в тыкву-горлянку и поднес ее к губам Чарльза. Затем, услышав какой-то шорох, мальчик ускользнул, унося с собой тыкву.

То погружаясь в сон, то вновь выныривая, Чарльз смутно понял, что на другом конце двора разожгли костер.

Люди сновали туда-сюда, бросали вещи в огонь, смеялись. Так хотелось добраться до огня, до восхитительного тепла, но он не мог пошевелить ни руками, ни тем более ногами, которые, кажется, больше ему не принадлежали. А затем до Чарльза донеслись ароматы еды и вина, и его оставили одного. Труп Лао Линя куда-то оттащили. Кажется, слух Чарльза обострился: он понимал теперь шутки и перебранку у костра. А еще понял, что этим людям нисколько его не жалко. Но, видит Бог, сам он их вовсе не ненавидел. Он испытывал лишь вселенскую печаль.

Каким знакомым стало это ночное небо. Это зодиак? Дома он был бы на краю неба, а здесь – в самом центре, хотя хвост Скорпиона исчезает. Как это будет по-китайски? Цзяли рассказывала ему историю