Эвакуация - Кирилл Казачинский

Эпизод 3. Вечер. Водохранилище

31 декабря 1950 года.

С утра все стояли на ушах, как же – Харламов едет! Сам Харламов! Ушедший в своё время на повышение в Москву, но до сих пор курирующий Куйбышев и область. Пять лет прошло с Победы, а он по-прежнему здесь всё знает, всё помнит…

Дмитрий Георгиевич не участвовал во всеобщей свистопляске по подготовке встречи старого знакомого, прибывающего в город на Новый год. Дел было выше крыши, смотрел расчёты. Экономисты, как всегда, дали выкладки с небольшим опозданием, и тот самый люфт по времени, который изначально закладывался для успешного попадания в сроки подготовки документов, почти «съелся».

«Всё как всегда», – досадливо подумал Сергеев и, наморщив лоб, углубился в цифры. Через сутки с лишним окончательные расчёты должны уйти наверх, а у него, как назло, конь не валялся…

– Опять всю ночь не спать, – Дмитрий произнёс это вслух, подойдя к карте района с нанесённым на неё прогнозным уровнем затопления и исчезновения деревушек и посёлков. – Людей надо перевозить на другие места, а пока предупредить, чтобы собирали пожитки. Пора уже объявлять, кто куда поедет. Но это только после первоначального утверждения наверху…

Рассуждая так, Сергеев подстёгивал себя крепким, горьким, почти дегтярного вида чаем с сахаром. Напиток бодрил и придавал сил. На встречу с бывшим главным энкавэдэшником города не пошёл, думал, может, пронесёт, забудут о нём, и времени на работу останется чуть больше. Но не свезло…

Сначала снизу, взревев, загнусавил оркестр, потом послышались приветственные речи. Не обращая внимания на праздничный шум снаружи, строитель перебирал цифирь, кроя её звуками арифмометра. И тут дверь кабинета заскрипела, и уверенный, узнаваемый шаг приблизился к столу.

– Здравствуй, Дмитрий Георгиевич! Поискал тебя на встрече – не увидел. Решил сам навестить. Если гора не идёт к Магомету, он сам идёт к той горе, как говорят восточные люди. Ты чего не вылез из своего – моего кабинета?

– Сроки горят, перепроверяю цифры, – взмах рукой в сторону карты, – сам видишь, Николай Николаевич, какая коллизия с затоплением, экономистов на всякий пожарный проверяю, чтобы расчёт тютелька в тютельку сошёлся…

– Дело, конечно, хорошее, но спешить не след. На самом верху решили – я привёз тебе последние новости. Возобновляем строительство ГЭС, но будет она теперь в другом месте – вот здесь (показывает на карте).

Нокаутирующий удар со стороны Харламова был хорош! Аж звёздочки в глазах завертелись… Всё, буквально всё насмарку, теперь всё надо считать заново, с начала и до конца, посмотреть на грядущий разлив, проверить отметки геодезистов и далее… И на всё это полтора суток! Рука нащупала на краю стола недопитый стакан чая – выпил залпом, как водку, и потянулся к нагрудному карману рубашки, к успокоительному валидолу. Вытряхнул таблетку, положил под язык… В голове бродили мысли: «Но как, почему? Уже столько сил в подготовительные работы вбили, стройка с тридцать девятого начата…»

И услышал спокойный уверенный голос:

– Руководство партии тебе доверяет. Сам лично товарищ Сталин помнит твои, Дмитрий Георгиевич, заслуги перед Родиной. Понимает и объём работы, поэтому, не волнуйся, будет у тебя и время, и средства. И выплюнь эту таблетку, давай лучше сосуды правильным напитком расширять.

В руках у него появилась бутылка коньяка «КВВК».

– Тару найдёшь?

* * *

Стопки нашлись, как и блюдечко, на которое гость ловко выложил остро пахнущий лимон и порезал его на тонкие невесомые кружочки. Выпили по первой, за товарища Сталина, потом по второй, не чокаясь, за всех павших за нашу Родину, дальше пошёл непривычный тост. Обычно третий пьют за родителей – чокаясь за живых, иначе по-другому. Здесь же тост был: за нашу Победу! После замолчали, задумавшись.

Дмитрий Георгиевич прикидывал, как разольется река, что примерно попадает под затопление. Жаль, конечно, трудов, но партия зря не прикажет. Значит, есть необходимость в переносе, партии-то виднее. Она и рулевой, и кормчий нашего народа. Недаром люди перед самыми страшными сражениями подавали заявки на вступление в партию, оканчивающиеся строгими, но очень правильными словами «…если не вернусь, прошу считать меня коммунистом».

Мысли же Николая Николаевича текли в другом русле: проклятое золото Стеньки Разина найти так и не удалось. Коля Фазин тогда, плюнув на субординацию, дошёл до самого товарища Калинина, причём поймал его, по своему обыкновению, чуть не на трибуне, с которой Михаил Иванович наблюдал парад. Как городскому сумасшедшему удалось проникнуть в столь тщательно охраняемые места, одному богу было известно. И ведь смог убедить председателя Президиума Верховного Совета СССР, крепко убедить. После этого визита прилетела им команда – облазить вместе с Фазиным все возможные места хранения кладов. Лазали долго и старательно, но не нашли ни-че-го. Жигулёвские горы вместе с окрестностями города Ставрополь-Волжский цепко хранили тайну и отдавать треклятое золото не спешили. Провозились долго, почитай, только сейчас решили прекратить поиски. Хотя имели показания одного беглого каторжанина, утёкшего со стройки объекта № 15 жуткой зимой сорок первого – сорок второго года, когда сидельцы умирали в нечеловеческих условиях. Парень рассказал много интересного о кладе, но ещё больше о том, что творилось в лагере. За быстрые темпы пришлось заплатить жизнью тысяч заключенных. Только за ноябрь – декабрь 1941 года на строительстве объекта № 15 и других умерло 3178 узников, а каждый четвертый был признан медкомиссией нетрудоспособным. Стоит упомянуть, что в 1942 году Безымянлаг (так называли комплекс лагерей под Куйбышевым) занимал первое место среди всех лагерей ГУЛАГа по количеству побегов. Причина – тяжелейшие условия труда в совокупности с низкой дисциплиной и моральным уровнем охранников. Были даже случаи групповых побегов на грузовых автомобилях, но закончились они неудачно – всех участников поймали и расстреляли. Всего же за 1941–1945 годы из Безымянлага бежало восемьсот пятьдесят заключенных, пятьсот тридцать из них было задержано. Часть заключенных расстреляли, другим добавили сроки от 2 до 10 лет.

В 1942 году «качество рабсилы» упало до критической отметки. В этой печальной статистике этот лагерь опередил все остальные учреждения ГУЛАГа НКВД. Данный факт можно объяснить высокой степенью эксплуатации лагерного контингента, из которого выжимали максимум физических возможностей в условиях авральных работ на морозе. Зэки возводили заводские корпуса на территории, где уже находились эвакуированные авиационные предприятия из Воронежа и Москвы. Кроме того, продовольственные фонды ГУЛАГа в связи с войной были урезаны, что негативно отразилось на рационе заключенных. В целом 1942 год оказался самым трагичным в истории Безымянлага. Напряженный труд, антисанитарные бытовые условия и низкокалорийное питание делали свое дело