Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин

…Небольшое количество арматуры нашлось в Курске, где перед войной собирались возводить Дворец культуры. Уже через день арматуру доставили в Обоянь. Там из неё в срочном порядке было изготовлено триста щупов длиной в два метра. А ещё через час две роты солдат в количестве трёхсот двадцати четырёх человек приступили к розыску схрона.

Начать поиски решили с того места, где немецкий агент-парашютист был замечен в первый раз, когда ему удалось незаметно скрыться из виду Ерёменко и Семакина. Солдаты шли на расстоянии двух шагов друг от друга, вытянувшись длинной живой цепочкой, глубоко втыкая в землю тонкие стальные стержни.

Было обследовано около 90 000 квадратных метров площади леса, когда вдруг щуп у одного из солдат на глубине полуметра упёрся во что-то твёрдое. Это что-то твёрдое было размером три на четыре метра. Начали копать сапёрными лопатками и вскоре на небольшом участке обнаружили бревна наката. Вход в тайник обнаружили только тогда, когда сняли верхний слой полностью.

Он был устроен довольно умело: пень откидывался набок, и под ним открывалось небольшое отверстие, достаточное для того, чтобы через него мог пролезть взрослый человек. Воздух же поступал внутрь помещения через дупло, расположенное на высоте полутора метров. Сердцевина старой ольхи, источенная жуками, давно уже сгнила, и её ствол представлял собой полую трубу.

Мимо ольхи контрразведчики проходили не раз, когда разыскивали «милиционера», но у них и мысли не возникло, что эта приметная ольха как-то связана со схроном. А на пне Зимарин даже присаживался перекурить. Возможно, немецкие агенты и разговоры их подслушивали. Как только капитан на секунду представил столь позорную картину, то аж крякнул от досады. Он с недовольным видом покосился на Ерёменко и скрипнул зубами.

Судя по тому, что за всё время, которое здесь находились красноармейцы, ничего не произошло — никто в них не стрелял и не бросал гранат — в схроне людей не было. Ерёменко спустился по сосновой лесенке первый, подсвечивая себе фонариком. За ним с трудом протиснулся крепкого телосложения Зимарин. Заметив на сбитом из сосновых плашек столе фонарь «летучая мышь», он зажёг фитиль. В жёлтом неуверенном свете чадящего фитиля, колеблющийся огонёк которого говорил о том, что тяга здесь хорошая, контрразведчики разглядели стены, выложенные из стволов молоденьких сосенок. На одной из стен на гвозде вместе с немецким автоматом системы «Шмайссер» висела милицейская форма.

— Видел? — негромко спросил Зимарин. В замкнутом пространстве глубоко под землёй голос его прозвучал настолько глухо, как будто он простыл и не мог говорить в полную силу.

— Я тоже обратил внимание, — отозвался Ерёменко не менее сиплым голосом.

Мутные, чуть розоватые блики колыхались на неочищенных от коры стенах с выступившей от духоты клейкой смолой. Лежанки же были изготовлены из берёзовых плашек. Одна находилась около лаза, а две другие располагались в противоположной стороне друг над другом. Застелены они были старыми немецкими и советскими шинелями, телогрейками, валялись на них галифе и гимнастёрки, а ещё ворох какого-то тряпья. Места здесь было достаточно, чтобы могли спрятаться одновременно человек десять-пятнадцать.

— Хорошо устроились, — буркнул Ерёменко, когда нашёл в стене закрытую нишу, в которой, как в холодильнике, хранились жестяные банки с немецкой тушёнкой, сыром, консервированной колбасой, салом, упакованным в целлофановые пакеты размером 160 на 192 по сто граммов, предназначенные для десантников и диверсантов. — Как на курорте.

Шифровальных блокнотов, тетрадей с секретной информацией, чистых бланков и другой документации, как они и предполагали, обнаружить не удалось. Зато остроглазый Ерёменко заметил на полу вдавленный каблуком сапога клочок скомканной бумажки размером со спичечный коробок. Когда развернули грязную, истоптанную подошвами, очевидно, выроненную в спешке записку, они едва смогли разобрать нечёткий, полустёртый, всего в три слова короткий текст, написанный карандашом корявым почерком: «Встречаемся на холме» и три точки: одна и две вертикально.

— Ну, то, что радист предлагает встретиться, это понятно, — раздумчиво произнёс Зимарин в ответ на вопросительный взгляд Ерёменко. — Но что означают эти точки?

— Не знаю, что они означают, но нам следует поторопиться, — взволнованно ответил Ерёменко. — Холм — это, по всему видно, то самое место, где у них спрятана взрывчатка.

— Ну да, ну да, — покивал Зимарин, хмуря брови, стараясь прихватить зубами нижнюю губу, как это обычно делают подростки, когда сильно волнуются. И вдруг воскликнул: — Нутром чувствую, что они будут перевозить взрывчатку! Готовятся к подрыву моста! Быстро! Наверх!

Он с диковинным проворством выбрался на поверхность. Не успел следом за ним подняться Ерёменко, а Зимарин уже раздавал команды ротным, которые всё это время, пока они находились внутри схрона, с любопытством заглядывали туда и с нетерпением ждали их возращения.

— В срочном порядке сейчас грузимся на машины и едем на меловую гору, — говорил он, уверенно черкая карандашом по карте, разделяя местность вокруг холма по секторам. — По прибытии рассредоточиваемся, окружаем и по моему сигналу немедленно приступаем к операции по ликвидации немецких агентов-парашютистов.

Вепрь взвалил на плечо деревянный ящик со взрывчаткой и, слегка покачиваясь под его тяжестью, стараясь ставить ноги устойчивее на скользкой от росы поверхности мелового отрога, двинулся вверх по довольно крутому склону. Он поднимался медленно, сипло дыша, время от времени облизывая кончиком языка пересохшие губы.

Наверху, широко расставив ноги, стоял Козюля и с любопытством за ним наблюдал. С его бурого, обветренного лица не сходила улыбка. Она не была у него ни ехидная, ни сочувствующая, просто выглядела как будто приклеенная, ничего не значащая. Голенища его хромовых, блестевших от росы сапог утопали в мокрой траве.

За приземистой, широкоплечей фигурой Козюли стояла привязанная к кустам худая лошадь. Она тоже стояла, широко раскорячив костлявые, узловатые в коленях ноги, заметно покачивалась. По обе её стороны висели ящики, связанные между собой вожжами, перекинутыми через мосластый выпирающий хребет.

Хромую эту лошадь, принадлежавшую сельскому совету, Козюля угнал из Можаровки, чтобы на себе не таскать ящики до реки, по которой они с Вепрем собирались сплавлять к мосту взрывчатку. Возле тихого пологого берега рос высокий и густой камыш; он шуршал и качался на ветру, что позволяло немецким диверсантам незаметно подобраться к промежуточным опорам железнодорожного моста.

— Помогай, — просипел, поднявшись, Вепрь, подошёл к лошади. — Привязывай.

Он продолжал держать на плече ящик, пока Козюля привязывал его вожжами к другому ящику, расположенному на противоположном боку