Тайна дома с агапантами. Флора и Жозефина - Кларисса Сабар

– Витторио! – воскликнула она, сразу вспомнив, что тот накануне отправился в Пизу, на важное мероприятие. – А кто эти улыбающиеся господа?

Рядом с молодым Де Векки действительно стояли мужчины в униформе, с удовольствием позируя фотографу.

Тетка бросила на Жозефину мрачный взгляд.

– Это Галеаццо Чиано и Гвидо Буффарини, зять Муссолини и его министр внутренних дел. Буффарини – уроженец Пизы, раньше был мэром этого города. Прием давали в его честь.

Жозефина смертельно побледнела.

Неужели Симона была права? Витторио и правда связан с организацией кагуляров? Девушка вспомнила, как он сказал, что ей больше нечего опасаться со стороны Эжена, не объяснив почему. А теперь вот встречается с приближенными Муссолини! Ей пришлось сесть – ноги стали ватными. Странно, что, приехав в Италию, она совсем не интересовалась политической ситуацией, хотя над каждым официальным учреждением развевался большой фашистский флаг и они не раз и не два видели, как из школ и коллежей выбегают чернорубашечники и торопятся на собрания «Баллилы», детской военизированной фашистской организации, в которую обязан был вступить каждый ребенок от восьми до четырнадцати лет. Флоренция при этом оставалась в первую очередь «туристической Меккой», а Жозефина никак не связывала режим Муссолини и Витторио. Фотография между тем говорила сама за себя.

– Витторио не может быть фашистом, – в ужасе пробормотала она. – Это немыслимо. Я заблуждалась?

Дельфина выглядела еще более удрученной.

– Боюсь, да. У дуче тьма сторонников, и, если верить статье, Витторио относится к их числу. Его семья примкнула к партии в 1922 году. Это мое упущение… Ты казалась такой счастливой, что я просто отказывалась задуматься всерьез…

Жозефина не хотела верить.

– Бессмыслица! Санниковы не пригласили бы его в дом, будь это правдой.

Дельфина печально улыбнулась в ответ.

– Они бежали из России после большевистской революции, дорогая, Муссолини объявил себя врагом коммунизма, значит, родители Натальи легко закрыли бы глаза, поддерживай Витторио фашизм. Будет правильнее всего объясниться с ним лично.

Жозефина судорожно сглотнула. Она совершенно растерялась: фашизм и Витторио, обходительный и такой нежный?

– Ты ведь не запретишь мне с ним видеться?

Дельфина поморщилась.

– Думаю, в двадцать один год ты достаточно взрослая, чтобы принимать решения самостоятельно. Могу лишь посоветовать не действовать очертя голову. Не исключено, что Витторио не так уж серьезно вовлечен. Сама видишь, у семейства Де Векки, при всей их влиятельности, просто не было выбора. Здешний диктаторский режим противоречит всем моим принципам, но сегодня вечером нас ждут в Вольтерре, и будет невежливо отказаться в последний момент.

* * *

– Куда поставить картину, синьорина?

Жозефина, убиравшая перед зеркалом волосы, повернулась к горничной Серафине, присланной матерью Витторио. Путь от Флоренции до Вольтерры занял около двух часов. Витторио задержался в Пизе, и в дом к родителям молодого человека они попали за час до ужина. В «Бугатти» Жозефина изо всех сил старалась выглядеть естественно, поблагодарила за подаренное платье, но не могла не думать о том, что увидела в газете. Фина настаивала на необходимости дождаться удобного для объяснений момента.

В особняке служанка проводила дам в отведенные для них комнаты, чтобы они успели отдохнуть, прежде чем садиться за стол. Жозефина вернулась к прическе, позволив Серафине разобрать чемодан и развесить вещи. Во Флоренции портрет Элинор две недели провел в сейфе, и она пока не решила, «освободит» его в гостях или оставит в багаже.

– Можете поставить его на каминную полку, – ответила она на итальянском, но с сильным акцентом.

Горничная послушалась, даже не взглянув на картину.

Завершив свой туалет, Жозефина присоединилась к остальным в столовой зале. В платье с бабочками девушка выглядела совершенно восхитительно, о чем не преминул заявить ошеломленный ее красотой Витторио. Он смотрел влюбленными глазами, но атмосфера отчего-то казалась неловкой, давящей. Хозяин дома, граф Эмедио Де Векки, не закрывая рта, говорил только о своем поместье, которым очень гордился. В отличие от супруга, графиня Летиция была немногословна и поглядывала на молодую гостью неласково. На вид ей можно было дать лет пятьдесят, черные с проседью волосы были заколоты в строгий пучок, тяжелые веки, плотно сжатые губы и тонкий золотой крестик на шее выдавали в ней суровую особу.

– Вы говорите на нашем языке? – вдруг спросила она у Жозефины.

– Немного. К сожалению, я не двуязычна… – ответила девушка. – Я с самого начала больше всего любила искусство, учеба волновала меня гораздо меньше.

– Вы были неправы, – сухо прокомментировала графиня. – Чтобы блистать в свете и найти достойного супруга, необходимо иметь солидное образование. Впрочем, французские мужчины, кажется, не так уж требовательны.

– Mamma, per favore![50] – вмешался Витторио.

– Что такое? Я ведь права! – возмутилась Летиция. – Ни одна мать – во всяком случае, из тех, кого я знаю, – не захочет видеть женой сына богемную художницу. Супруга должна соответствовать мужу по социальному статусу.

Жозефина заставила себя примирительно улыбнуться, после чего обменялась с Дельфиной многозначительным взглядом. Куда лезет эта женщина, застрявшая в нравах прежних времен?! Хорошо, что в конце ужина граф вернул себе монополию на монолог, после чего графиня сослалась на мигрень и ушла к себе, а он вовлек в разговор сына, и Жозефина с тетей тоже откланялись. Выбитая из колеи девушка легла на огромную кровать под балдахином и попыталась понять, чем вызван холодный прием матери Витторио. Они ведь обменялись едва ли десятком фраз. Что не понравилось матроне?

В дверь постучали. Три раза. Негромко.

– Ты что-то забыла, Фина? – спросила девушка и пошла открывать.

Ее сердце пропустило удар – на пороге стоял Витторио. Без галстука, в рубашке с двумя расстегнутыми верхними пуговицами. В свете горевшего ночника его глаза казались темнее, нижнюю челюсть покрывала отросшая щетина. В это мгновение он показался ей сказочно прекрасным.

– Buona sera[51], Жозефина, – медленно произнес он. – Я могу войти?

Жозефина засомневалась. Пожала плечами.

– Если твоя мать не сочтет это… неподобающим, почему нет… – в конце концов ответила она, закрыла дверь и повернулась. Витторио выглядел сокрушенным.

– Я хотел извиниться за ее поведение, – объяснил он.

– Да уж, я ей не понравилась.

– Не знаю, что нашло на маму, обычно она так себя не ведет. Думаю, дело в том, что я – единственный сын, а она – собственница, как всякая любящая мать.

Жозефина почувствовала себя неловко и кивнула, не зная, будет ли уместен разговор о газетной статье, но решиться не успела: Витторио шагнул вперед и взял ее за руку.

– Надеюсь, ты не сердишься на меня, cara. Я заслужу прощение – покажу тебе завтра Вольтерру. Согласна?

До чего же неотразимая у