Мономах. Сильный духом - Александр Александрович Ладович

– А ведь и вправду, княже, – начал вдруг разговор Ратибор, – до каких пор поганые будут кровь нашу пить? Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Да, ты прав. Гостям на Руси всегда почет и уважение. Так ведь разве ханы Китан и Итларь нам гости? Разве гости приходят с войском, угрожают войной, берут детей в заложники? Какие же это гости? Это поганые, во всей своей красе. А поганым и смерть поганая! Они грозят войной, если не заплатим им богатые дары. Так заплатили бы. Да только где же их взять? Прошлые войны и голод все высосали. Мы прекрасно знаем, что ты, княже, не только казну свою до копейки раздал нуждающимся, но и дорогую посуду с княжеского двора да украшения жены своей отдал ради восстановления жизни простого люда. Стало быть, платить нечем. Остается биться. Бой… – предвосхищенно улыбнулся прославленный воевода Ратибор. – Я люблю бой. Двадцать восемь лет я служу тебе, княже. Сотни битв прошли мы с тобой, и никто из нас ни разу не дрогнул. И теперь для меня честью будет встать с тобой спина к спине против поганых! Выйдем, княже, в поле чистое. Да только на это нас и хватит. Воинов у нас раз-два и обчелся. Положим мы головы свои во славу нашего любимого Отечества. А дальше что? Кто защитит наших детей, наших жен, родителей-стариков, если мы до единого погибнем? А если мы сейчас выйдем на бой, то только тому и быть. Ибо половцев намного, намного, княже, больше, чем нас. Я, как мало кто другой, княже, знаю твое любящее сердце и чистую душу. Да только сейчас, княже, не будет тебе в том греха, если ты так перебьешь поганых. Они же всегда, дав клятву о вечном мире, губят землю Русскую и беспрестанно проливают кровь людей невинных. Что же о сыне твоем, юном княжиче Святославе? Так он мне как родной. Я его на руках носил. Я видел, как он сделал первые шаги, слышал, как он стал лепетать первые слова, на коня, княже, на моего в три года ты его посадил. Разве может у меня не болеть сердце об этом семилетнем мальчике?! Так вот что я скажу тебе, княже. С твоим сыном Святославом во вражеский лагерь Китана поедет мой младший сын Фома, а старший, Ольбег, здесь с нами останется и крепко станет в защиту брата и всего Отечества нашего. Я знаю, княже, что ты любящий и любимый отец. Но знай, княже, что ты отец не только своим пятерым сыновьям, ты отец всему бедному люду переяславскому и всей многострадальной Руси. Сейчас некому, кроме тебя, княже, на Руси сплотить всех на благо Отечества и дать отпор ворогам, наседающим на грады и села наши. Уготовано тебе, княже, с твоим любящим сердцем, твоей белоснежной душой, разумом исполинским стать опорой и защитой всей Русской земли. Так будь же, княже, отцом всего Отечества нашего! Разбей хищников сегодня, затем объедини и сплоти всю Русь, вырви корень зла в Половецкой степи, дай возможность всем людям земли Русской жить в мире, согласии и благополучии! – Ратибор заканчивал свою речь возвышенным тоном со слезами на глазах.

В княжеских палатах повисла тишина. Мономах встал, молча прошел от стены к стене. На минуту вышел на морозный воздух в сени. Внутри все напряженно ожидали его ответа.

– Решено. Никому ни слова.

– Княже, я тебе головой отвечаю! – радостно вскрикнул Славята.

– К чему мне твоя голова? – в раздумьях ответил Мономах. – Сыновей, моего и Ратибора, береги, – твердо добавил Владимир. – На тебе, Славята, хан Китан с войском и наши дети. Ну а ты, – Мономах обратился к Ратибору, – прими на себя хана Итларя.

Сразу стали обдумывать предстоящие действия. Славята брал всех воинов, которые были в Переяславле, в том числе из другого мирного степного племени торков. Торки внешне походили на половцев и отлично говорили на их языке. Когда княжич Святослав поедет во вражеский лагерь, с крепостной стены будут следить, в каком именно шатре его разместят. Под покровом ночи Славята с торками и другими воинами должен освободить княжича и сына Ратибора, а затем перебить хана Китана и все его войско. Ратибору надлежало принять у себя на дворе хана Итларя и всех знатных половецких воинов. Обсудили все до мельчайших подробностей. Пришло время действовать.

Княжич Святослав и сын Ратибора Фома в сопровождении нескольких слуг выехали из города и поехали в стан хана Китана. Мономах, Ратибор и Славята зорче соколов наблюдали за детьми с крепостной стены. Почетных русских пленников встретили и разместили в одном из многочисленных шатров на краю лагеря. Шатер внешне ничем не отличался от сотен других. Но для сердец отцов, Владимира и Ратибора, он был совершенно особенный. В случае необходимости они хоть ночью, хоть днем с закрытыми глазами отличили бы его от всех остальных. У себя на дворе Ратибор принял хана Итларя и многих его воинов. До поздней ночи кормили и поили ненасытных половцев. Ели они немало, но больше пили мед и вино, которыми, не скупясь, поили их слуги Ратибора. Наконец ненасытные, наевшись и напившись, уснули. Вьюга выла темной февральской ночью. Воевода Славята со всеми переяславскими воинами и с дружественными торками уже который час вооруженные ждали сигнала для начала действия. В три часа ночи, именно в тот момент, когда снежная буря достигла своего апогея и не стало видно и слышно ничего на расстоянии нескольких метров, Славята повел воинов за крепостные стены. Мономах не находил себе места. Он вглядывался в ночную мглу, но там хоть глаз коли, ничего не видно. Ратибор успокаивал своего князя:

– Спокойно, княже, Славята не подведет. Сколько лет я его знаю, это мужественный и храбрый воевода, его хитринка и какое-то звериное чутье много раз выручали его самого и дружину из беды. Он предложил план, детально его обдумал. Значит, и выполнит дело нужным образом.

Не успел Ратибор это договорить, как у самых крепостных ворот откуда-то из снежной мглы вынырнул воин-торк, сопровождавший двух перепуганных мальчиков. С ним были сыновья Мономаха и Ратибора.

– Вот видишь, княже, и сынки наши уже сюда поспели, – улыбнувшись, похлопал по плечу Мономаха Ратибор, – правильно их отправил сразу Славята, пусть домой едут, нечего им смотреть, как вершится справедливая месть над кровопийцами и душегубами. Уж Славята им выдаст все, что они заслужили за долгие годы, ни одна мышь не ускользнет.

Еще через час с