Мономах. Сильный духом - Александр Александрович Ладович

ничего хорошего от них ждать не следует! А еще лучше – гони! Гони их куда подальше! Княже, я тебя как отец родной прошу, не слушай этих дьяволов в человеческой плоти. Разве я тебе или отцу твоему за тридцать лет службы когда чего дурного пожелал? Сказал? Или сделал?

– Ну что ты, что ты, Ставрушка. Не серчай. Я же говорю, ты люб мне и дорог, как отец родной.

– Так что ж ты тогда издеваешься надо мной? Почто к этой нечисти ластишься?! Того и гляди не сегодня так завтра в тереме у себя поселишь?!

– Ну, это ты преувеличиваешь. Не серчай, друг любезный.

– А известно ли тебе, княже, что эти демоны только за полгода, что у нас в городе ошиваются, натворили?

– Знаю, знаю, что опять начнешь пальцы загибать да грехи их перечислять. Да только врут люди и наговаривают.

– Наговаривают?! – Ставр вскочил в гневе. – Не-е-ет! Да ты и впрямь издеваться вздумал! Али подменили тебя, княже? А то, что я своими глазами видел? С этим как прикажешь быть? Или выколоть глаза мои бесстыжие? Чтобы не наговаривали на это исчадье ада? А, княже? – Ставр стал нервно ходить из стороны в сторону. – Ах, глаза мои, глазенки, да как же они от стыда-то не лопнут? Ведь это же не Мабута с подельниками вчера насмерть юродивого возле храма собаками разорвал за то, что он им их проклятого «золотишка» не дал?! Он, может быть, и дал бы! Только где взять юродивому, которому милостыню у храма прихожане подают? Не-е-ет… Это наговор! А не поляки ли три дня назад на торговой площади слепого обокрали? Когда им за это на месте толпа мужиков хотела суд честной править, а они у тебя на дворе спрятались. Тоже наговор?! Не было такого?! А может, не поляки на прошлой неделе…

– Стой, стой, стой. Остановись, Ставр.

– А ты меня, княже, не останавливай! Или стыдно правде в глаза смотреть?! Так это хорошо! Значит, совесть есть у тебя, княже. Так почто ж ты меня этими неправдами да беззакониями на старости лет опозорить решил? Головы седой моей не устыдился? Что я отцу твоему скажу? Что я сам себе скажу? Я сон и аппетит потерял! Мне людям стыдно в глаза посмотреть! Что ты творишь?! Опомнись, пока не совсем еще поздно! Уж не за тем меня твой отец с тобой посылал, чтобы ты стыдом, позором да беззаконием меня, его, деда и весь добрый род свой уничтожил! Я сегодня же отцу все напишу! Пусть он тебя с первым же гонцом вызовет к себе да выпорет, как мальчишку нашкодившего, да так, чтобы неделю сесть не мог! А потом в темницу отправит, как укрывателя беззакония! Разве этому тебя учили и так воспитывали? Прихлебалам твоим торговым я лично головы посрубаю. А потом на покой уеду, в Печерский монастырь, к своему брату Лучезару.

Ставр схватил шапку и вышел из княжеского терема. Тут же на крыльце стоял Мабута, как всегда, ехидно улыбаясь, подслушивал разговор Ставра с князем Изяславом.

– На ловца и зверь бежит! – грозно рявкнул Ставр и схватился за рукоять меча.

– Пощади! Не губи! Не убивай, воевода! – неистово завизжал, ползая на коленях по снегу, поляк.

На улицу выбежал князь Изяслав.

– Ставр, остановись! Прошу тебя! Не руби его!

Ставр резко вставил обратно меч в ножны.

– Ну, ничего! Недолго вам осталось! Скоро ваша власть кончится. Как только обо всем узнает отец твой, князь Владимир, – гневно бросил Ставр и стал уходить.

– Погоди, погоди, воевода! – вцепился в руку Ставра Мабута. – Знаю, ты меня и братьев моих недолюбливаешь, но давай поговорим, прошу тебя!

– Я тебя, ничтожный червь, скоро полюблю намного больше, чем сейчас. Когда вам всем воздастся по вашим поганым заслугам. Когда вам головы срубят или повесят где-нибудь у дороги, чтобы другим, подобным вам, ворам, кровопийцам и христопродавцам, неповадно было. Вот тогда вы мне действительно будете намного милее.

– Давай поговорим, воевода, молю тебя! – продолжал причитать своим мерзким голоском поляк.

– Если ты, пес шелудивый, сейчас же не отпустишь мою руку, ты до честного суда князя Владимира не доживешь, потому что я тебе здесь же кадык вырву, – скрипя зубами и испепеляя гневными глазами Мабуту, процедил Ставр.

Мабута как ошпаренный отскочил от Ставра, но остался сидеть в двух метрах перед ним на коленях.

– Умоляю тебя, воевода, пойдем поговорим, – продолжал пискляво щебетать купец.

– И в самом деле, Ставр, поговори с ним, – поддержал своего нового друга Изяслав, – может, вы поймете друг друга.

– А кому тут что непонятно? С первым же гонцом из Переяславля – ты к отцу. Он там твою судьбу решит. Этому, – Ставр пнул сапогом снег в сторону Мабуты, – я здесь голову отрублю или повешу, там видно будет. Потом свою повинную седую голову понесу к твоему отцу за то, что не углядел за тобой и позволил этим бесам околдовать тебя. Ежели отец твой меня простит, то, как и собирался, уйду отмаливать грехи в Печерский монастырь. Ну а ежели не простит… Что ж, его воля. Я сам вижу, что виноват в том, что не заколол этого ирода при первой же встрече и упустил, как он похитил у тебя сердце и душу.

– Поговори с ним, Ставр, прошу тебя, – настаивал Изяслав.

– Ну да ладно. Что ты мне напоследок лепетать собрался? Без слов шкуру твою поганую насквозь по делам твоим грязным вижу.

– Пройдем ко мне в дом, воевода, молю тебя, – чуть заметно лукаво улыбнулся поляк.

– Сходи, Ставр, я тоже тебя прошу, – добавил Изяслав.

– Эх, грехи мои тяжкие да головушка седая. Дожил… – с нескрываемым отвращением проговорил Ставр, – рассусоливаюсь с таким… Эх, ладно, пошли, душонка твоя подлючая.

Чужое золото уже давно затмило глаза и разум Мабуты и его собратьев. Поэтому они, не выбирая методов и способов достижения своих грязных далекоидущих планов, решили действовать напролом. Только один Ставр и преграждал им путь.

Польские купцы купили дом рядом с княжеским двором. Просторный, украшенный красивой резьбой. С улицы дом выглядел очень солидно. Мабута и Ставр вошли внутрь. Воевода остановился в сенях.

– Что ж ты, торгаш, в грязи такой живешь? Я думал, ты только сам внешне выглядишь свиноподобно. Хотел в баню тебя загнать или в прорубь окунуть, а, оказывается, ты еще и живешь как скот в хлеву. Все на чужое добро заришься, а до себя да до собственного дома и руки не доходят.

– Не серчай, воевода, приберемся как-нибудь. Хозяйки ведь наши дома остались, а мы вот здесь с сотоварищами