Мономах. Сильный духом - Александр Александрович Ладович

– Так чего хотел? – строго спросил Ставр.

– Сейчас, сейчас, воевода, присаживайся пока, я мигом вернусь.

В просторной комнате впереди в полумраке виднелся большой дубовый стол с расставленными вдоль него массивными дубовыми лавками. Мабута скользнул влево, в соседнюю комнату, и начал с кем-то шептаться на польском языке. Через пару минут он с лукавой улыбкой вышел к Ставру. В соседней темной комнате за спиной у Ставра послышался звон глиняной посуды.

– Кто там у тебя? – хмуро спросил Ставр.

– Да это товарищ мой, тоже купец, – вдруг растерявшись и немного заикаясь, ответил поляк.

– А чего ж он не выходит гостей встречать? – таким же тоном спросил Ставр.

– Сейчас, сейчас выйдет, – с тревогой в голосе ответил Мабута.

– Смотрю я на тебя, торгаш, и диву даюсь. Ты все о своем «золотишке» да о «дорогих погремушках». Купи-продай. А сам за монету удавишься. Что ж ты живешь как крот в норе? Отчего ни одной свечи не зажжешь?

– Я бы зажег, воевода, да так ловчее дело справить, – со злобой в голосе процедил поляк.

– Это какое же ты дело в темноте справлять решил? – настороженно спросил Ставр.

– А вот какое! – раздался в темноте голос за спиной воеводы.

Ставр почувствовал легкий укол в спину и стремительно разбегающийся по всем венам огонь. Руки и ноги мгновенно обмякли, и богатырь обрушился спиной на грязный шероховатый дубовый пол. Из темноты с подсвечником в руках к Ставру подошел высокий, щуплый человек. Осветив свое лицо, он наклонился к Ставру.

– Узнал меня, воевода? – мерзко улыбаясь, медленно выговорил одноглазый злодей.

Ставр понял, что все тело его не слушается. Он не мог пошевелить ногой или рукой, голова была как будто под струей кипятка, но он все же с трудом смог тихо выговорить:

– Узнал, змееныш.

– А вот и неправильно, совсем неправильно, – веселился одноглазый, – про змееныша близко, но все равно ошибся. Не одного змееныша, а нескольких взрослых ядовитых змей яд тебе я вколол в спину. Не переживай, яд хороший, качественный, долгоиграющий. Ты не умрешь быстро. Будешь как овощ. Сам намучаешься вдоволь и нас порадуешь. Вот видишь, воевода, с виду ты груб и страшен, а на поверку добрый и доверчивый. Доброта и доверчивость тебя и сгубили, – медленно, получая удовольствие, над самым лицом выговорил одноглазый, – вот я, например, дважды тебя обманул. Больше двадцати лет назад с дружками своими я приходил на Русь Червенский край грабить. А-а-а, вспомнил. По глазам вижу, что вспомнил, – улыбаясь, медленно, почти в самое лицо поверженного витязя выговаривал одноглазый. – Ты тогда с дружиной своей половину на месте побил, а уцелевшим велел руки за воровство отрубить и отпустить. Из всех кого ты одного пощадил? Пра-а-авильно, меня. Я прикинулся бедной овечкой. Сказал, что меня заставили прийти, да еще и глаз выкололи, а ты, добрая душа, мне и поверил. Зря поверил-то, воевода. И уж тем более зря отпустил. Ух, я тогда вприпрыжку домой бежал и тебя, дуралея доверчивого, вспоминал. Это я своих дружков-то на Русь и зазывал золотишком поживиться. А глаз мне выкололи еще в 1069 году, когда я с польским князем Болеславом в Киеве пировал да добра в телеги побольше набивал. Смешно получилось с глазом. Хотел у вашего киевлянина курочку на суп отнять, а он у меня вилкой глаз отнял. Ну, так я в долгу не остался. Порубил всю его семью рядом с той курицей. А сейчас, воевода, сколько я смотрел за тобой со стороны и думал: чего тебе неймется? Все куда-то со своей правдой лезешь. Все судишь. Грудью широкою да сердцем любящим защищаешь. Кого защищаешь? Дурачье это? Отрепье? Дозащищался? Лежишь теперь, глазенками лупаешь, а сделать ничего не можешь. Мы же их все равно вокруг пальца обведем да до нитки оберем. Мы давно такой случай искали, чтобы попасть на молоденького доверчивого князя. Твой Изяслав нам подарок судьбы. Не сегодня так завтра он и вовсе под нашу дудку плясать будет. Давно бы уже плясал, да ты нам полгода как кость в горле стоял. Все укорял его. Оберегал. Оно тебе надо? Бери золотишко, да побольше. Вот и весь сказ. А ежели пока нельзя силой золотишко отбирать, так простачкам и всяким доверчивым добрякам это золотишко на какое-нибудь барахло выменять можно. Полгода мы всей своей компанией купцов-удальцов ждали, когда уже этот Ставрушка сгинет. Сам не захотел. И на том спасибо. Мы тебе с удовольствием в этом поможем. Что молчишь, здоровяк? – Одноглазый ударил ногой Ставра. – Моргай мне что-нибудь. А-а-а, вижу, вижу, глазки задергались. – Одноглазый улыбнулся. – Хорошо тебе. Двумя глазками моргать можешь. Видать, чужих курей в суп не порывался взять, – рассмеялся поляк, – а зря. Чужие вкуснее, чем свои. Ну что? Бывший богатырь, а сейчас бревно с глазами. Наверное, злишься на меня? Тебе не на меня, а на себя злиться надо. Твоя доброта тебя погубила. Я вот злой, поэтому сейчас стою. А ты добрый и поэтому лежишь неподвижно. Вот так вот. Делай выводы. Думай. Долго ты еще можешь в мучениях думать нам на потеху да на забаву. – Одноглазый снова ударил ногой Ставра и отошел в сторону.

– Ну что, Мабута, иди к другому доверчивому добряку, князьку Изяславу. Скажи ему, что от старости Ставра удар хватил. Пусть выволакивают его, а то он своей тушей всю комнату нам занял. Обедать пора. Не на нем же нам есть! – расхохотался одноглазый.

Мабута так и сделал. Прибежал к князю Изяславу и сказал, что от переживаний стареющего Ставра хватил удар. Изяслава будто ледяной водой окатили. Он сам чуть дар речи не потерял. Спросил поляка, как все произошло, а Мабута, не моргнув и глазом, соврал, что Ставру стало плохо и что он пытался ему помочь. Для большей убедительности даже выжал из себя такую же жалкую, как и сам, слезу.

Три дня Ставр ни жив ни мертв пролежал в палатах княжеского терема. На четвертый день Изяслав вспомнил, что одним из последних желаний верного воеводы было найти покой в Печерском монастыре, и решил отвезти туда Ставра, пока он был еще живой.

Уже год прошел после удачного совместного похода Мономаха и Святополка в степь против половцев. На протяжении всего этого года двоюродные братья пытались объединить силы и заключить мирный договор с черниговским князем Олегом Святославичем. Весь год Святополк из Киева, а Мономах из Переяславля слали гонцов с мирными предложениями в Чернигов. На какие-то письма Олег отвечал уклончиво, на другие и вовсе не отвечал. Летописец зафиксировал