Закат Плантагенетов. Драматическая история средневековой Англии - Хелен Карр

и Лайонса, наживавшихся на займах Короне. Предложения общин были дерзкими, но они отражали гнев простого народа. Депутаты стремились коренным образом преобразовать управление страной, изменить нравственный облик власти. Для начала они составили пространную петицию, надеясь склонить короля действовать в их интересах. Понадобился человек, способный четко и ясно изложить их требования. Выбор пал на рыцаря из Херефордшира Питера де ла Мара16.

В результате этого назначения де ла Мар фактически стал первым избранным спикером Палаты общин. В его задачи входило сделать авторитетное мнение общин центральным элементом парламентского процесса, не допустить введения нового налога и потребовать реформ. В присутствии Джона Гонта и лордов он выдвинул обвинения против Уильяма Латимера, Ричарда Лайонса и Элис Перрерс, а также лорда Невилла из Рэби и трех купцов, вовлеченных в их теневые сделки. В ответ на требование быть более конкретным он, спустя несколько дней, разложил обвинения по пунктам: «степл» – порт, через который проходят все ввозимые и вывозимые грузы – перенесен из Кале без согласия парламента; Латимер и Лайонс организовывают займы Короне под грабительские проценты, а долги ее скупают по сильно заниженной цене; Элис Перрерс разбазаривает имущество Короны17.

Джону Гонту пришлось выслушать все эти жалобы. Через две недели де ла Мар заявил, что общины не продолжат заседать, пока не будут отстранены от дел «порочные советники» короля18. В результате Ричарда Лайонса подвергли импичменту и обвинили «во многих случаях обмана, вымогательства и иных злодеяниях». Уильям Латимер тоже не избежал импичмента и получил обвинения «во многих случаях обмана, вымогательства, в злоупотреблениях и иных нарушениях». Элис Перрерс сочли виновной в «подкупе сторон и воздействии на них», а наказанием за это могло стать изгнание из королевства19. Против Элис процедуру импичмента применять не стали. Формально она не предстала перед судом пэров, однако ее заочно подвергли судебному запрету – лишили права вмешиваться в управление королевством20. Что касается изгнания из страны, парламент такой властью не обладал, это право принадлежало только королю. Вероятно, в какой-то момент Эдуарда все-таки убедили изгнать ее – ради блага державы и его собственной репутации. Согласившись, он сохранял достоинство и то уважение, которое столь тщательно взращивал все годы своего правления21.

Образ Эдуарда преобразился: из рыцарственного государя – Артура Возрожденного – он превратился в дряхлого сластолюбца, ослепленного страстью к женщине гораздо моложе себя. Как метко выразился поэт Джон Гауэр примерно в 1376 году, «ни один король не внушит страха, если предпочтет сложить щит и вести битву в постели»22. Как бы то ни было, значительная часть обвинений против Элис Перрерс вписывалась в стереотипные рамки «проблемной женщины»[67]. Судя по сохранившимся источникам, Элис, лишенная права голоса и возможности защищаться на «Хорошем парламенте», долгое время изображалась корыстной и беспринципной. Своими действиями она тщательно – порой безжалостно – обеспечивала себе безопасную жизнь после того, как короля не станет. Со временем она превратилась в деловую женщину – ссужала деньги, приобретала земли, накапливала капитал. Несомненно, это была умная и практичная натура, ясно осознававшая и уязвимость положения королевской фаворитки, и те возможности, которые это положение открывало.

Ход «Хорошего парламента» прервало внезапное ухудшение здоровья Черного принца. В начале июня, когда он лежал в Вестминстерском дворце не в силах вернуться в Кеннингтон, свою обычную резиденцию, стало ясно, что он умирает. 7 июня принц призвал к себе секретарей, дабы продиктовать завещание. В нем он распорядился, чтобы его погребли в Кентерберийском соборе, а имущество передали принцессе Джоанне и сыну Ричарду. Особое внимание он уделил погребальной процессии и гробнице: если ему не суждено было героически умереть на поле брани, он хотел, чтобы его все же запомнили героем23.

Все это время над страной витал вопрос о престолонаследии. Смерть Черного принца была неизбежна, король стремительно угасал, так что королевству предстояло вот-вот перейти в руки Ричарда – избалованного девятилетнего ребенка, неспособного править самостоятельно. Надзор за его восшествием на престол и первыми годами правления станет ответственностью Джона Гонта. В трогательной сцене у смертного одра Черный принц призвал к себе короля и своего брата герцога Ланкастера, «умоляя оказывать поддержку горячо любимым жене и сыну»24. Оба поклялись на Святом Писании защищать ребенка и охранять его законные права. 8 июня принц скончался в Вестминстерском дворце в возрасте сорока пяти лет. Семейная скорбь описывалась как «плач и стенания, громкие рыдания и безутешное горе. Такой стоял шум»25.

После его смерти хронисты наперебой сочиняли пышные панегирики. Его называли «вторым Гектором»: «вместе с ним умерли все надежды англичан… если он нападал на страну, он ее покорял, если осаждал город – всегда захватывал»26. Для иных он был «источником отваги» и «цветом рыцарства во всем мире»27. Принц обладал несомненным военным даром и, вероятно, продолжил бы дело отца с тем же пылом, что и в молодости, – а может, и превзошел бы его, подчинив Францию целиком. Преждевременная смерть принца, популярного и считавшегося справедливым правителя, положила конец без малого полувековой эпохе военной славы и спокойствия внутри страны, где с радостью жили Эдуард III и его сыновья.

Погруженный в безмерную скорбь по наследнику, Эдуард удалился в тихую загородную резиденцию в Хаверинге – оплакивать любимого старшего сына вдали от неизбежной суеты Вестминстера. Джон Гонт не мог позволить себе такой роскоши. Сокрушенный утратой, он вернулся в парламент исполнять долг старшего из оставшихся в живых сыновей короля28.

Погребение и поминовение проходили в точном соответствии с завещанием покойного. Действо превратилось в траурный гимн величайшему герою Англии. Два боевых коня, украшенные его гербом, шествовали впереди гроба по пути в Кентербери. Мужчины в одеждах с эмблемами принца несли его доспехи и «боевое снаряжение», а также «черный вымпел из страусиных перьев»29. При жизни принц приезжал в Кентербери к усыпальнице Томаса Бекета. Собор стал для него и для принцессы Джоанны – теперь осиротевшей вдовы – святым местом, в свое время супруги основали там две часовни в южном трансепте крипты[68]30. Вразрез с погребальной традицией, согласно которой фигуру в доспехах обычно вырезали из алебастра или дерева, гробницу принца сделали из полого металла[69]31. Желая, чтобы его изобразили «в полном латном вооружении», принц, возможно, представлял свою гробницу второй кожей, физическим воплощением его доспехов, навеки соединенным с телом даже после смерти. Эффигия точно воспроизводила каждую пластину, каждое звено лат – как при жизни32. Принц хотел, чтобы на доспехах изобразили четверочастный герб Англии и Франции и чтобы голова покоилась на