Ехали на фронт герои - Пётр Петрович Белянин

ажно з Киеву, к куму заезжав. Свинку свёз… – Водитель на секунду смолк, про себя подумал: «Во дурак, сболтнул лишнего, этот странный и страшный пассажир подумает, что у меня деньги с собой, да шарахнет по башке. Надо пояснить этому бродяге, что нет у меня денег…» – В деревне счас работы нима, денег нима, вот и приходится крутиться. Кум мясо продаст, вот и появятся гроши…

От бензинового запаха в салоне автомобиля, а может, от болтовни водителя у него зародилась боль в голове: растекалась от затылка к вискам, усиливалась, становилась невыносимой… Он заскрежетал зубами.

А над миром вставало солнце нового дня.

– Слышь, браток, – сквозь туманную обволакивающую боль услышал он испуганный голос водителя, – в двух километрах здесь деревня Р-ка. Тибе не туды?

Он махнул головой. Еле вылез из кузова, кажется, боль сковывает тело, сошёл с обочины, дотащился до ближайшего дерева и рухнул в траву.

А сердобольный водитель вдавил акселератор. «Вот и останавливай, ни тибе здравствуй, ни до свидания, ни тибе спасибочки, тильки страху натерпевся. Шоб больше кого подобрав, да ни в жисть…»

Тёплая земля успокоила, боль ушла, на смену ей пришёл голод, сдавливающий желудок. Воды рядом не было, нечем успокоить. Пошатываясь, он поднялся. Впереди видны дома ближайшей деревни, кажется, Р-ка, так её назвал водитель. Он пошёл туда. Возле крайнего дома на участке работала женщина. Он остановился у забора, не решаясь обратиться к ней. Она сама его окликнула.

– Що вытрищився? Йди куды йшов.

С трудом подбирая слова, откапывая их из глубин своего мозга, он заговорил:

– Я-я хочу есть. Могу отработать. Дайте что-нибудь покушать, пожалуйста. Извините…

Только сейчас женщина обратила внимание на мужчину. Багровый шрам во всю щёку, седые волосы, торчащие во все стороны, глаза голубые, совсем молодые. Роста высокого, крепкого телосложения, избитые, рваные армейские ботинки, грязные изорванные камуфляжные штаны, тельняшка в пятнах крови. Однако этот бомж, бродяга был чем-то симпатичен женщине.

– Проходь, – она огляделась вокруг: не видит ли кто, открыла калитку, – проходь швидче пид навис в летню кухню, та вмийся, а то схоже тижня[57] не вмывався.

Он ел неспешно, однако срывался: откусывал большими ломтями хлеб и ускорял движения ложкой. Вскоре тарелка, полная борща, оказалась пуста.

– Дай-ка добавки пидкладу.

Женщина сидела в сторонке и наблюдала за бродягой. «Совсем молодой, на бомжа похож, но не бомж, шрам на лице довольно свежий, может, дезертир, сбежал из армии, покалечен, совсем седой», – думала она и затем спросила:

– И звидки ты бижишь, куды прямкуешь?[58]

Как ни странно, он понял вопрос женщины. Решил рассказать ей всё, что помнит, всё, что произошло с ним за этот осознанный промежуток времени.

– Я не помню, как меня зовут, не помню, кем был раньше, чем занимался. Очнулся в яме на кладбище, оттуда и бегу. Бегу от страха. Ночью подвёз водитель легкового автомобиля. Двое суток иду из большого города, водитель автомобиля назвал его Киевом. Ужасно болит голова, до умопомрачения. Сейчас полегче. Не пугайтесь, если волна боли приходит ко мне, тогда сажусь на землю. Куда иду, тоже не знаю. Если можно, оставьте у себя, буду помогать, я умею работать. Может, к этому времени память вернётся, – он говорил медленно, подыскивая из глубин мозга слова, которые всплывали сами собой. – Это всё, что могу вам рассказать, – он замолчал.

Женщина почему-то поверила ему. Она не молода и повидала жизнь. «На преступника, на уголовника он не похож, на психа тоже. Однако с властями у него, похоже, проблемы… И говорит он искренне».

– Мени зовуть Валентина Игоревна. От бачишь лопату та грабли. Треба скопати и заборонити грядку. А я до суседки пиду, визначать[59] тебя будемо.

Он копал землю, боронил её граблями. Работа казалась знакомой, «наверное, когда-то брал в руки грабли, лопату», голова совсем перестала болеть, ушёл страх. Валентина Игоревна вернулась с молодой девушкой в рабочем ситцевом халатике. Они стояли поодаль, смотрели на работающего мужчину и разговаривали. Он понимал – решалась его судьба. «Куда идти, если женщины попросят уйти?..»

– Глянь, Марийка, який мужик гарный. Не смотри шо сивый, та лицо корявое, вижу – вин молодий. Каже, шо ничего не помнит. А ведь ему верю. Я бы оставила его у сэби, та муж, объелся груш, из командировки приезжает. Ну так шо, возьмёшь его на постой?

– Та страшнувато, а вдруг якийсь маньяк, убийца? А у мене донька.

– Ни, Марийка, глаза у него добри, тильки грусти и боли в них дюже багато, уж поверь мне, не зря в психиатрической лечебнице двадцать рокив отработала. Ему в сарайке, где кроликов держала, местечко выдели. Марийка, ни, ты посмотри, який работник…

– Ладно, Валентина Игоревна, – согласилась Марийка, – нехай поживе в мене. Як же мени його называти?

– Мигом узнаемо, а то сами назвемо.

Валентина Игоревна и Марийка подошли к нему. Он перестал работать и с беспокойством наблюдал за женщинами.

– Не згадали, молодик: як ваз звати, звидки родом?[60] – Валентина Игоревна неотрывно смотрела ему в глаза.

– Не помню.

Он не отвёл глаз: зрачки стали расширяться, радужные оболочки насыщаться синевой. «Так кто же я такой?..» Боль под черепной коробкой проклюнулась, нарастала, словно лавина в горах, замутила глаза, взорвалась яркой вспышкой и затем отступила так же мгновенно, оставив на лбу бисеринки пота.

– Тоди мы назвемо теби Ваней, Иванком. Будешь житы у Марийки.

* * *

Три месяца он живёт у Марийки. Память об его прошлом так и не вернулась к нему. Головная боль не покидает, возникает каждый день и через день. Однако он научился бороться с приступами: закрыть глаза, лучше сесть на землю и ни о чём не думать минут пять. «Уйти в безмолвие» – так он назвал это состояние.

Первую неделю он жил в сарайке, в чуланчике, отгороженном от домашней птицы (десятка курочек) деревянной стенкой. Но однажды, когда он мылся в бане, Марийка зашла к нему в моечную. Без зазрения совести осмотрев его ладную фигуру, сказала: «Дай-ка веничек, попарю тебе, тай спинку потру», – а вечером пришла к нему в пристройку и осталась до утра. С тех пор он переселился в избу. Он не знает, любит ли он Марийку и что это за чувство, что обозначает это слово, которое всплыло в его мозгу. Однако женщина нравится ему. Зато от её дочки Олесеньки, маленького человечка, наивного и милого создания, он без ума. Он не знает, были ли у него дети до потери памяти? Но он хотел бы этого. Он на седьмом небе от счастья,