Клуб влюбленных в книги - Маделин Мартин

Вы терпеливая – поэтому умеете ладить с мистером Броуди, как бы он вам ни грубил. Вы замечательная мать – я видел, как вы заботитесь об Оливии. Любовь матери всегда видна по тому, как на нее смотрят дети, а для Оливии вы центр вселенной. Я знаю вас, Эмма, и именно поэтому вы мне так бесконечно нравитесь.

Она отвела взгляд, смущенная тем, что он разглядел в ней черты, которых она сама в себе не замечала.

– И вы красавица, – нежно добавил он. – Самая прекрасная женщина из всех, кого я встречал. И вы не прячетесь за косметикой или вызывающими нарядами. Ваша красота естественна и совершенна.

Он мягко коснулся ее подбородка, заставляя посмотреть на него. Миг, промелькнувший между ними, был напоен тихой близостью. В ее душе затрепетали бабочки – от волнения, предвкушения и всех тех чудесных чувств, что рождаются в такие минуты.

– Кажется, мы все-таки пропустим ужин, – шепнул он.

Она рассмеялась:

– Я видела за углом тележку с рыбой и картошкой.

– Решено. Значит, будет рыба с картошкой.

Несколько минут спустя они, вернувшись немного назад, уже сидели на скамье у Ратуши, держа в руках газетные кульки с обжигающе горячей рыбой. Несмотря на холод, от которого над едой поднимался пар, Эмма почти не чувствовала мороза – ее согревал горячий сверток в руках и то пьянящее чувство восторга, что разливалось по жилам.

Она отломила кусочек рыбы, едва не обжегши пальцы.

– Расскажете мне про вашу травму?

Он поморщился:

– Все-таки не передумали слушать?

– Ага, значит, вся эта лесть была лишь отвлекающим маневром? – Она шутливо толкнула его своей туфлей.

Его глаза округлились.

– Вовсе нет, я…

Она подмигнула ему, давая понять, что шутит, и он весело покачал головой. Мимо проходили редкие прохожие, зябко кутаясь в пальто. Он провожал их задумчивым взглядом.

– Мне было восемнадцать, мы играли в регби, и мяч со всей силы угодил мне прямо в лицо. – Он указал на левый глаз. – Вот сюда.

– В самый глаз? – ужаснулась Эмма.

Он кивнул.

– Почти на месяц я ослеп на этот глаз. А когда зрение вернулось, выяснилось, что я вижу только то, что прямо передо мной. Периферийное зрение пропало. И врачи ничего не смогли сделать.

– И оно так и не восстановилось? – спросила Эмма, совсем забыв про еду.

– Нет. Мне пришлось заново учиться осторожности на дорогах и даже заново учиться читать.

Эмма в изумлении покачала головой:

– Должно быть, это было страшно тяжело.

– Оно того стоило. Я ведь хотел поступить в университет.

Рыба немного остыла, и Эмма осторожно откусила кусочек – хрустящий кляр и нежная, тающая во рту мякоть.

– И поступили?

Он кивнул в сторону здания на площади с вывеской «Эссекс и Сазерленд» над красной дверью. Местная бухгалтерская контора.

– Я закончил учебу с отличием и несколько лет проработал там. Когда стало ясно, что войны не миновать, я пытался записаться добровольцем, но мне отказали. Тогда я сразу уволился и пошел в пожарные – решил, что буду полезен в тылу. Моих братьев ничего не сдерживало. Все они ушли на фронт.

Чарльз задумчиво посмотрел на остатки картошки в газете.

– Я всю жизнь их защищал. А теперь, когда это важнее всего, когда они каждую секунду рискуют жизнью, я не могу быть рядом. – Его челюсти сжались. – Я пытался записаться шесть раз. Даже выучил таблицу у окулиста наизусть. Но врач узнал меня и раскусил мой обман. Мне велели больше не приходить. И вот мои братья воюют с нацистами – слава богу, пока все живы и здоровы. А я торчу здесь и ничем не могу им помочь.

В его словах звучала нескрываемая горечь – та самая, что рождается из обиды на несправедливую судьбу, когда она мешает защитить любимых.

Эта горечь была Эмме хорошо знакома.

– Но ведь вы помогаете людям здесь! – возразила она. – Всем тем, кого вы спасали в Ковентри и других городах. Вы даже мне помогли – в тот день на учениях. Я честно пыталась казаться сильной, но, если бы не вы, я бы точно упала в обморок.

Он слабо, чуть кривовато улыбнулся:

– Вид у вас был и правда бледный.

– Еще бы. – Эмма рассмеялась. – Мне было совсем худо.

Беседа текла легко и непринужденно, пока нежные сумерки не сменились бархатной синевой ночи, а их дыхание не стало превращаться в густой пар в морозном воздухе.

– Терпеть не могу, что сейчас так рано темнеет, – посетовала Эмма.

Но на самом деле она жалела не об уходящем дне, а о том, что их свидание близится к концу.

Чарльз скомкал пустой кулек и точным броском отправил его в урну.

– Но ведь темнота не означает, что нам пора расходиться. Мы можем еще погулять по городу.

– С огромным удовольствием, – отозвалась Эмма, которой очень не хотелось с ним расставаться.

Остаток вечера они бродили по погруженным во тьму улицам Ноттингема, обходя стороной те места, где клубились ядовитые облака дымовых завес. Чарльз все время шел со стороны проезжей части, защищая ее собой от случайных машин, водители которых могли в темноте не заметить разметку на бордюрах.

К счастью, прогулка обошлась без происшествий. Они вспоминали прошлое, Чарльз травил уморительные байки из своего детства, Эмма рассказывала про Оливию – и каково же было их удивление, когда выяснилось, что дочка и Чарльз родились в один день! Разумеется, говорили и о книгах. Мельком упомянули даже «Любовника леди Чаттерлей», и Эмма порадовалась, что темнота скрыла ее вспыхнувшие щеки.

Когда Чарльз наконец проводил ее до самого порога, он на прощание поцеловал ее – и этот поцелуй ничуть не уступал тому, что был после возвращения из Ковентри. Он пообещал, что в следующий раз они непременно попадут в тот самый ресторан.

Эмма буквально влетела по лестнице, окрыленная неведомым ей прежде восторгом. Рядом с Чарльзом она открыла в себе способность кокетничать и краснеть от удовольствия. После всех ужасов Ковентри, после осознания того, как хрупка и непредсказуема жизнь, ей хотелось видеть его снова и снова. И снова.

Глава 41

Эмма с сомнением посмотрела на коробку, стоявшую на полу, – особенно заметив явную тревогу мисс Бейнбридж.

– Читатели будут в ярости, – вздохнула управляющая и взяла в руки ножницы.

Этим утром она вызвала всех в кабинет еще до того, как они успели перекинуться хоть словом.

Маргарет тоже была здесь – и выглядела вовсе не уставшей после поездки в Ковентри. Напротив, казалась оживленной: глаза блестели, щеки пылали под легкой вуалью румян. Ирен стояла в глубине комнаты, скрестив руки на груди; лицо ее было измученным – ночь она провела без сна