Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

скампавей возросло до сотни! То есть получалось, что вся мощная шеренга кораблей Ваттранга полностью упустила русских! Что случилось? Во всяком случае, ему оставалось теперь только одно: выстроить глухую оборону, послать гонцов к Ваттрангу за помощью и держаться, держаться до тех пор, пока эта помощь не придёт…

– Да, он явно настроен на оборону. Будет драться и ждать помощи, – Пётр обернулся к Вейде. – Как считаешь, Адамыч?

– Я думаю, что это очевидно. Сам строй кораблей говорит об этом.

За годы шведского плена Вейде не тратил время попусту, а разговорами с разного рода людьми и подробнейшими расспросами сумел не только овладеть шведским языком, но и изучить многое в устройстве, в организации шведского флота, узнать кое-что об излюбленных приёмах здешних флотоводцев. После того как его обменяли на пленённого шведского генерала, Вейде оказался весьма полезным, настолько, что и сегодня Пётр выбрал именно его скампавею в качестве судна командного, в качестве боевого своего местоположения.

…В глубине Рилакс-фьорда, держась поближе к берегу, расположился Эреншельд со всеми силами, которые у него были. Корабли развернулись напротив русских вогнутой дугой, в центре которой стоял на якоре флагманский фрегат, а по сторонам расположились крупные галеры – высокобортные, хорошо вооружённые, взять которые на абордаж будет не так-то просто. Позади флагмана стояли ещё и резервные шхерботы. Всё это было простым повторением самого, пожалуй, древнего боевого строя, который использовался сотни раз столетиями, но находка Эреншельда состояла в том, что на сей раз он заметил возможность защититься и природными очертаниями бухты. При таком расположении он мог одновременно использовать почти всю имеющуюся у него артиллерию. Вейде доложил, что наблюдатели насчитали у противника более 120 орудий – это была сила грозная, способная в щепки разнести всю русскую флотилию, по числу пушек и по мощи одного залпа очень уступавшую шведам.

…А вокруг фьорда громоздились скалы, и надо всем вздымалась давшая название этому месту гора Рилакс. Эреншельд учёл и это: пехоте обойти позицию шведов по берегу практически невозможно, он вполне мог оставаться спокойным за свой тыл.

Русская линия выстроилась поперёк фьорда. Честь первыми атаковать противника досталась авангардному отряду. На флангах – по шесть скампавей, в центре – остальные одиннадцать нацелены на фрегат. Все эти двадцать три полулодки, полукорабля несли на себе четыре тысячи готовых к штурму морских пехотинцев. Сразу за центральной группой – командная скампавея с царём, ещё дальше, в самом горле фьорда, – полугалера Апраксина. И уже за ним, в открытом море, возле острова Сведьехольм находилось то, чего Пётр сейчас никак не хотел бы видеть: наготове, но в полном бездействии стоял весь остальной русский шхерный флот! Только четвёртая его часть смогла развернуться в узком пространстве напротив шведов, и Апраксин резонно, хотя и цинично, сказал, что по мере того, как будут разбиваться ядрами русские скампавеи из передового отряда, строй будет пополняться из этого большого резерва…

Шаутбенахт внимательно изучал построение шведов. Против флангов он недаром поставил самых сильных и опытных командиров: Змаевич, Волков, Бредель, Ерофеев, Лефорт, Полтинин… Галеры шведские отличались от русских не только размерами и более сильным пушечным вооружением, но и довольно высокими бортами, вполне сравнимыми с высотой некоторых крупных кораблей, поэтому штурмовать их нужно было большим количеством людей. Особенную трудность представлял собой «Элефант». Фрегат и взаправду выглядел слоном среди зверей размерами поменьше… Да, с таким справиться будет нелегко! Но справляться-то надо!

…Час за часом ни одна из сторон не предпринимала никаких действий, ожидание решительных событий уже становилось невыносимым. Около полудня на шпироне флагманской скампавеи собрались офицеры. Адмирал Апраксин уточнил варианты предстоящего сражения, условились о сигналах. Шаутбенахт предложил послать немедленно парламентёра к шведам. Выбор пал на Пашку Ягужинского. Собственно говоря, Пашкой он был только для шаутбенахта, поскольку в уже давние времена брал он Ягужинского в преображенцы ещё мальчишкой. С той поры он уже давно стал Павлом Ивановичем. Служил Ягужинский старательно, участвовал в нескольких походах, отличался необыкновенной общительностью и весёлостью, постоянно превосходным состоянием духа, умением расположить к себе собеседника. Всё это вместе взятое постепенно, особенно после близкого знакомства с Меншиковым, вывело его в круг людей, способных выполнять особые поручения дипломатического характера, а через некоторое время, после ознакомления с работой заграничных дипломатов, сделало его одним из доверенных лиц царя. Была, правда, и ещё одна причина их взаимоприязни. Ягужинский смолоду был по характеру щёголь. Все имевшиеся у него деньги он пускал на платья нового покроя, лучшие парики, парижские и кёльнские духи и воды туалетные, на позлащённые кареты, которыми, кстати, охотно пользовался в особых случаях и царь, в обычное время обходившийся своим любимым стареньким возком… Вот и сегодня генерал-адъютант Ягужинский, прибыв к Петру на место событий с отчётом о выполненном очередном поручении, выглядел так, будто явился на дипломатический приём – символом мощного государства, уверенного в своей правоте и силе.

– Вот пусть Ягужинский и поедет. Грамоту давать ему не будем, а на словах ты, Павел Иванович, скажи этому Эреншельду, что против него стоит сам генерал-адмирал Апраксин, так что на успешный исход боя пусть не рассчитывает. При сдаче гарантируем достойное содержание солдатам и матросам, а всем офицерам и командующим – сохранение чести, формы и оружия!

Шлюпка с парламентёрским белым флагом направилась прямиком к фрегату, где Эреншельд нервно расхаживал по палубе. Вся команда «Элефанта» замерла в нетерпеливом ожидании. Ягужинский поднялся на борт по сброшенному верёвочному трапу, словно всю жизнь этим занимался – ловко и непринуждённо, но пробыл там недолго. Вскоре его шлюпка вернулась, и Ягужинский доложил членам консилия:

– Шведский контр-адмирал, сиречь шаутбенахт Нильс Эреншельд сдаваться отказывается наотрез. Сказал буквально следующее, ручаюсь за точность: мол, я всю жизнь верно служил своему королю и Отечеству и, как до сих пор жил, так и умирать собираюсь, отстаивая их интересы. Царю, как от меня, так и от моих подчинённых другого нечего ждать, кроме сильного отпора и, ежели он решится взять нас в плен, мы ещё с ним поспорим шаг за шагом до последнего издыхания… А вначале, правда, просил дать возможность уйти со всеми своими кораблями, на что получил категорический отказ.

Пётр и не рассчитывал на иной ответ. Сразу же после доклада Ягужинского он отпустил всех по местам, и как только это случилось, кивнул генералу Вейде:

– Давай, Адам Адамыч! Теперь дело за вами: Змаевич с одного фланга, ты – с другого…

И ровно в два часа пополудни ударил пушечный выстрел и на мачте скампавеи взвился синий флаг – заранее условленный сигнал