Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

известие о выходе из Ревеля русского парусного флота и пошёл навстречу, на генеральную баталию? А шхерный флот этим воспользовался и, потеряв при обстреле большую часть своего состава, вышел сюда, и будет играть теперь в другую игру: кто кого поймает…

Эреншельд растерялся. Будь он порешительнее, он пошёл бы на русский авангард сразу же, едва его обнаружив. И одержал бы победу, потому что в открытом море, на больших глубинах он мог двигаться, мог постоянно менять расположение кораблей поддержки. И тогда не Траубе струсил бы между двумя группами авангарда противника, а уже сами русские оказались меж двух огней! Но… произошло прямо противоположное. Русские тоже сделали паузу, тоже не атаковали, явно выжидая чего-то. И уже ранним утром следующего дня стало понятно: шхерный флот противника каким-то чудом, сохранившись полностью, миновал эскадру Ваттранга. Оказалось, что не тридцать пять скампавей будут противостоять шведскому отряду, а полная сотня! А это, господа, уже совсем другое дело! Нужно уходить…

И вот теперь Эреншельду оставалось радоваться тому, что удалось найти практически неуязвимую позицию, что на его кораблях боезапас не растрачен, его хватит надолго, что отбиты уже две атаки, а неисправимых повреждений на фрегате и прочих судах отряда не обнаружено. В общем, в такой ситуации вполне можно было дождаться помощи Ваттранга, Лилье и Траубе. В этом случае русские будут зажаты у входа в этот самый Рилакс-фьорд, и тогда уже они сами будут вынуждены выслушивать ультиматум о сдаче! Или погибнут!

Размышления такого рода посетили контр-адмирала во время созерцания суеты вокруг русской флагманской скампавеи и привели его в отличное расположение духа. И он уже с некоторой снисходительностью наблюдал за непонятными пока перестроениями в русском ордере и готов был к любому продолжению…

А продолжение оказалось стремительным и страшным. Эреншельд не мог знать, что всем русским гребцам сержанты и морские комиты и подкомиты уже объяснили необходимость именно такой предельной скорости:

– Теперь, братцы, от вас самих зависит жизнь ваша. Идём, к примеру, на крайнюю от нас левую галеру. Расстояние, на котором нас могут достать из орудий наверняка, – саженей двести. Поэтому вначале идём нормально, спокойно, но как только подойдём к опасному краю, здесь надобен такой рывок, чтобы пушкари свейские не успевали прицел менять. Нам бы скорей под борт проскочить, там пушки уже бесполезны, разве что их нам на головы обрушат. Чем быстрей проскочим между ядрами, тем живей будем. Ведь там, у борта, уже другой разговор. Там каждый за свою жизнь и за жизнь товарища своего сам отвечает. А пушкарям на подходе надобно давить ихних бомбардиров, не давать им стрелять…

Эх, и как же они рванулись наперегонки к шведскому строю! Всего несколько залпов успели сделать галерные орудия по наступающим. При том, что на каждой галере было от четырнадцати до шестнадцати пушек, и это был очень плотный огонь, скампавеи, как сухой песок меж пальцев, пронеслись, невредимые (!), стукнулись бортами, осыпаемые сверху пулями; полетели абордажные «кошки», крючья, заготовленные заранее смоляные чадящие факелы, поднялись штурмовые лестницы, по которым неистребимые русские десантники карабкались вверх, падали в воду вместе с перерубленными канатами, падали убитые, раненые… Оставшиеся в живых вновь забирались на свою скампавею, снова пробирались к борту, карабкались на палубу, на которой – выстрелы, скользкие лужи крови, лязг оружия, хрипы, крики, стоны… Оттеснили, дьяволы, шведов от бортов, прижали к мачтам, наставили оружие. Стук первого брошенного на палубу шведским матросом ружья не был услышан в грохоте боя, шедшего на всех галерах, но сдался «Транан», сдался! И сдаются одна за другой после бешеного русского штурма, тоже спускают свои флаги галеры «Эрн», «Грипен», «Лаксен», «Геден», «Вальфиш». Только «Элефант» – огромный и грозный слон – ещё оглушительно ревёт всеми орудиями, будто призывая на помощь всех своих соплеменников. А на палубе у него тоже идёт абордажная схватка, во время которой мгновения решают – жить человеку или не жить.

А Эреншельду кажется, что он уже и не живёт вовсе. Кровь струится из колотых и пулевых ран, его окружили защитники и пробиваются с ним к трапу. Капитан «Элефанта» Сунд, старый приятель Нильса, кричит ему прямо в ухо:

– Спасайтесь, контр-адмирал! Не упрямьтесь, во имя дружбы нашей и во имя Господа!

Но скользко, ах, как скользко у трапа от крови! Ноги вдруг ушли из-под Эреншельда, и он упал с высоты в воду, теряя от удара сознание. И последним его ощущением было полное нежелание сопротивляться судьбе…

А первое, что он увидел, вернувшись на этот свет, было красное от напряжения лицо капитана Бакеева, втаскивавшего Эреншельда в свою скампавею.

Позже считали потери, пленных и трофеи. Там же, на берегу Рилакс-фьорда, провожали в последний путь 127 погибших русских солдат и офицеров. Неподалёку хоронили около четырёх сотен шведов. В плен был взят весь оставшийся в живых личный состав кораблей противника. А они, изрядно повреждённые, тем не менее были вполне способны одолеть переход от Гангута до петербургских верфей, где их всех можно было привести в порядок и использовать в русском флоте. Ягужинскому Пётр поручил немедля взять у Голицына сопровождение и скакать в Петербург с донесениями в Сенат и поручениями.

– Впрочем, по пути тебе не грозит почти ничего: вся Финляндия стараниями и усердием Голицына уже чиста от шведов! А на воде нам их королевский флот ещё добивать надо.

Помедлил, поскучал лицом, как бы нехотя добавил:

– Меншикову… Скажи там… от меня. Пусть начинает великий триумф готовить. Когда вернёмся из похода, отпразднуем на славу. И пусть там не воображает о себе много! Просто – он умеет, а поручить больше некому. Скажешь: средств и сил на это не жалеть, но деньги потраченные буду считать сам!

За последовавший месяц успели многое. В последний день июля над Рилакс-фьордом вознёсся к небесам благодарственный молебн, трижды дали залп все имевшиеся в наличии орудия и ружья. В клубах порохового дыма над захваченными шведскими судами далеко-далеко, всей Европе, всему миру были видны Андреевские и трёхцветные петровские флаги над приспущенными и склонёнными шведскими…

Весь галерный флот направился кратчайшей морской дорогой к Стокгольму. Именно на этом пути была опорная точка, над которой русский царь уже давно размышлял. Разглядывая карту, он каждый раз поражался – насколько рационально природа устроила почти в середине входа в Ботнический залив настоящую крепость: густую россыпь скал, небольших и крупных островов со сложными и полностью неизведанными проливами и фарватерами. Похоже было, что давным-давно существовавшая здесь горная страна вдруг опустилась, провалилась, всемирный океан тут же восстановил равновесие, хлынув в