Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

не он кричит. Это гремят салютом пушки русских кораблей на Неве, за которыми выстроились трофейные шведские суда, это оглушает музыка и крики народа, это поступь любимых преображенцев, астраханцев. А Триумфальные ворота украшены картиною: орёл, ухвативший за спину… слона! Да, слона, ведь «элефант» называемый зверь по-русски – слон. И ещё написано… Что же там написано? А-а, вот: «Русский орёл мух не ловит». И в эти ворота вносят шведский флаг, за которым идут офицеры во главе с Эреншельдом, а за ними пленённые моряки и солдаты… Выстрел!

…Выстрел. Пётр, мгновенно очнувшись, сообразил: на шлюпке обеспокоены долгим отсутствием. Стрельнул в ответ. И был напуган мощным шумом кустов буквально рядом, в двух саженях. Вскочил, выхватив свой узкий меч, и… облегчённо засмеялся: меж кустами мелькнул огромный лось.

Посмотрел на острова. Уже другим взглядом. Их ещё предстояло взять, предстояло идти до Стокгольма и потом заканчивать партию. Пешек карловых выбили удачно, коней лучших переиграли… Улыбнулся своим мыслям: нет, игра ещё не закончена. Вот сейчас, какую странную фигуру взяли – она и ладья и она же слон!

Он шёл к берегу всё в тех же «шахматных» размышлениях. О королеве, например. Эта фигура у брата Карла вживе не существовала, но всё же была – сильная, коварная, с некоторой любовью к королю, готовая предать его в любую минуту, если только он затронет её интересы. Имя ей – Европа! Пётр усмехнулся: а ведь предаст она Карла, обязательно предаст уже очень скоро. Женщины битых не любят… Вот у меня – королева!

Влюблённый до беспамятства в свою Катеринушку, он не знал, что все эти размышления о женщинах – заблуждение, что они жалеют и слабых, бегут и от сильных. Уже очень скоро ему предстояло убедиться в этом и в том, что кольцо замкнулось, что пришёл конец и этой любви, что через несколько лет ему придётся простить свою вторую изменницу, которая своей вины не признала. Что он казнит искусителя – этого мальчишку Виллима Монса, брата той самой, любимой когда-то Анхен, умершей в забвении вскоре после Гангутского триумфа… А он сам, надломленный изменой Катеринушки, через несколько месяцев от простуды, полученной им при спасении тонущих людей, от обострившихся сразу болезней, уже после окончательного завершения войны и полной в ней победы, отойдёт в мир иной в сияньи славы…

Неисповедимы дела твои, Господи!

Заклятый клинок

Октябрь 1853 года

В Караклисе, провожая Железнова в дорогу до Александрополя, майор, с которым и познакомились-то часа два назад, на вопрос об опасностях пути ответил просто:

– Здесь уже не шалят. Тут мы прочно стоим, народ турок боится, в русских защиту видит. – И добавил: – А что до всего прочего, так дорога недолгая. Горы, конечно, но не отвесистые. Воду здесь пить можно любую – сверху стекает льдяная и снеговая, так что запас брать не нужно. С погодой вам повезло – солнышко сегодня. Не сейчас, конечно, но здесь дожди очень часто идут. Караклис называют даже мочевым пузырём этих мест… С богом, Григорий Иванович! А ружьишко-то на всякий случай приторочьте к седлу – неровён час… Вы человек морской, к нашей земной жизни не привыкли.

Железнов обиделся:

– С чего это вы взяли?

Майор улыбнулся – открыто, без каверзы:

– А что тут непонятного? Я уже по тому, как вы верхом едете, сразу увидел, ещё издали: не из здешних мест человек, и не армейский. Мы тут за время войны пообвыклись, попритёрлись к окружающим обстоятельствам… Здесь, понимаете ли, это вот слияние с горами, с обычаями порой жизни стоит. Вы в вашем мундире, да ещё если на фоне снега, – отличная мишень для аскера, башибузука, надо бы ряднинкой какой-нибудь серенькой накрыться, от грязи дорожной, кстати, тоже очень помогает… Коня в Тифлисе вы выбрали неправильно. Светлый окрас виден издалека. Куда лучше простые гнедые. Да и низкорослую лошадку подбирать нужно – они в горах выносливее, и по тропам лучше идут. Так что наматывайте на ус науку выживания в Закавказье! Мы тут уж который год, всякого навидались, а до конца науку эту так и не постигли… Удачи вам!

Железнов тронул коня и направил его к западному выезду из Караклиса. Покрытые лесами окружающие горы, расцвеченные осенними красками, казались пушистыми и уютными, дорога к Александрополю была утоптанной и накатанной, солнце поднялось ещё невысоко, свежий ветерок обдувал лицо, уже давно привыкшее к секущим и дубящим кожу морским ветрам. Железнов не спешил, чувствуя себя в безопасности и не имея повода торопиться: поручение, которое ему было дано в Севастополе, было ему неведомо – пакет был безгласным, а устно никаких поручений Железнову не было. Из Тифлиса, куда он был направлен, после довольно долгого ожидания послали на границу с Турцией, где сейчас находился недавно назначенный туда генерал Бебутов, коему и предназначался пакет. Так что можно было в разумных, конечно, пределах не спешить.

Как-то незаметно в голову пришло, что по этой самой дороге ехал когда-то Пушкин и описывал эти места в своём «Путешествии в Арзрум». Тут же вспомнился приятель, недоумевавший по поводу строки из записок Александра Сергеевича о том, что он покинул знойные голые долины Грузии и вступил в буйство растительности на территории Армении. Он горячился, доказывая:

– Плоды умствования, господа, одни завихрения-с! Грузия вся в лесах, а армяне живут в пустынной каменистой местности! Просто не был Пушкин в тех местах или проехал ночью. Пиитические упражнения, господа, не более.

Ему пытались возразить, говоря, что на долгом пути могут быть пейзажи самые разнообразные, а по поводу того, что Александр Сергеевич будто бы ехал ночью, приводили строки о встрече с телом Грибоедова, которое везли из Персии в Тифлис…

Так и не сумели убедить Фому неверующего. А ведь Пушкин, действительно, сущую правду написал; Железнов убедился в этом буквально накануне, когда проезжал через тот самый не очень высокий перевал, за которым, действительно, после голых грузинских гор начинались горы армянские – вот такие же, как эти…

Впрочем… Железнов очнулся от размышлений и сонного состояния, навеянного ровным шагом коня. К вящему удивлению он обнаружил, что окрестный пейзаж изменился: дорога шла не очень круто, но вверх и вверх, лесистых склонов уже рядом не было, только каменистые места были покрыты травой. Судя по рассказу майора, начинался подъём на перевал.

Дорога, бесконечно петляя, забиралась всё выше и выше, в одном месте Железнов увидел возделанные клочки земли, почему-то огороженные невысокими стенками, сложенными из камней, в изобилии видневшихся