Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

Петра всегда привлекало это место, которое при некоторых усилиях могло стать ключом не только к Скандинавии, но и ко всем европейским странам, примыкающим к Балтике. Заглядывая далеко вперёд, он часто представлял себе на этих островах мощную, хорошо вооружённую и укреплённую часть государства российского. Расположившись на пересечении всех морских путей Балтийского и Северного морей, она контролировала бы все неожиданности, которые кто бы то ни было замыслил против России. Кроме того, он не мог не видеть, что сильный флот, создаваемый сегодня, должен иметь постоянную для него базу. Кроншлот постепенно становился всё более и более неприступным для противника, но замерзающий залив мешал русскому флоту в любой момент, когда это было бы необходимо, выйти в открытое море. А вот здесь море замерзало не всегда…

Шаутбенахт Пётр Михайлов (сейчас уже – и царь русский Пётр Алексеевич Романов в одном лице) и предположить не мог, что у последующих правителей будет историческая близорукость, в вихре многих других забот начнётся женский век династии, и об этих островах все забудут прочно и надолго – на сто с лишним лет. Только потом здесь будут сделаны слабые попытки создать морскую крепость. Сто двадцать пять лет спустя потомки и наследники Петра построят здесь всего лишь три башни, казарму, склады, конюшни и прочие вспомогательные помещения. После героической обороны маленького русского гарнизона против английской и французской эскадр всё построенное будет снесено с лица земли. Острова вновь отойдут к Швеции… Но в тот день обо всём этом никто не мог и догадываться хотя бы потому, что война всё продолжалась, острова ещё принадлежали шведам.

Когда флотилия приблизилась к Аландскому архипелагу, у одного из красивейших островов, на котором не было признаков присутствия человека, Пётр, повинуясь неожиданно возникшему желанию, велел сделать остановку. Уже весь дрожа от нетерпения, он торопливо взял ружьё, припасы и ушёл на шлюпке к берегу. Выпрыгнув в прибойную волну, наказал матросам ждать до вечера. И стал подниматься на поросшие лесом холмы, где, по его разумению, можно было хорошо поохотиться. Пытавшихся оградить его от неразумного шага или, по крайней мере, выделить какую-то охрану, царь оборвал резко, не допуская возможности уговоров:

– Мне нужно побыть одному. Заодно, может, и зверя какого-нибудь добуду!

Напомнить Петру о приступах болезни, с непредсказуемой, всегда неожиданной регулярностью посещавших его, никто не посмел…

Предположения об удачной охоте оказались куда бледнее действительности. Остров, по всей вероятности, люди посещали крайне редко, и живность всяческая расплодилась беспрепятственно. Первого зайца он сшиб выстрелом на прыжке, ещё совсем недалеко уйдя от берега. После третьего он пришёл к выводу, что животные здесь совсем не боятся человека… Стало неинтересно. На вершине холма осмотрелся. На запад до горизонта тянулись бесконечные острова, островки, островочки, просто торчащие из воды камни. Где-то там, на западной оконечности архипелага, стоит, наверно, флот Ваттранга и иже с ним. Будет давать бой? Вряд ли. Они недаром ушли от Гангута, прекрасно понимая, что если русский шхерный флот займёт Аланды, то это – прямая угроза Стокгольму, уже полтора десятка лет покинутому королём. И парусный флот России, освобождённый от необходимости поддерживать своих малых собратьев, может просто пойти на соединение с ними, минуя шведский частокол у Гангута. Ведь русские сидели в Ревеле лишь до тех пор, пока была в том необходимость, а сейчас, когда галерники прорвались, их в Ревеле ничто не удерживает и они вдоль южных берегов Балтики могут идти, куда им заблагорассудится…

Он сел на землю, выпил почти всю походную баклагу венгерского и долго смотрел на воду и камни, поднимающиеся из воды. Просто смотрел. Была вокруг тишина, если считать частью этой тишины крики чаек, плеск накатывающихся на берег волн да шум деревьев, клонящихся под свежим ветром. Смотрел без мыслей, без страсти, без прикосновения к сути увиденного, без воспоминаний. Выключились все чувства, самый мозг, казалось, исчез, растворился в этой пустоте. И кто-то в этой самой пустоте задавал вопросы. Это не были слова, он не видел никого вопрошающего. Он почему-то ЗНАЛ, что очередной вопрос, как и самый первый, не возникнет из пространства. Не напишется огнём на стене: мене, текел, фарес… или упарсин… Он был нигде и повсюду, он был никем и всем, он был в этот час камнем, морем, лесом и проникающим каждую частицу Вселенной Духом…

У него не было ответа на всепроникающие вопросы. Он понимал, какого именно ответа ждёт от него ЭТО ВСЁ, но ответить не мог, потому что знал: нужно отвечать истиной. Но что есть истина? Ложное становится правдой, честность – вновь ложью, грязь оборачивается чистотой, красивые люди становятся уродливыми, смешное проливается слезами… Суета, смешение, подмена, забвение самой памяти. И всё это называется жизнью, в течение которой, в этом проблеске, искре, ты что-то делаешь, добиваешься чего-то… И гаснешь. Зачем это всё?! Зачем дела свои оставляем другим, пока живущим? Чтобы помнили? Не будут помнить. Чтобы дело твоё памятником стояло? Исчезнет памятник. Хорошо, если от времени постепенно разрушится, а то придёт кто-то, перевернёт дело твоё, поставит на голову, а оно, дело твоё, почему-то, оказывается, на голове не стоит! Не стоит! А раз не стоит, то и вовсе не нужен этот памятник, стереть его с лица земли…

И зачем меня спрашивать, когда я не знаю ответа? Просто я – ничтожная частичка того, что называется жизнью…

…Так он сидел в великом молчании. В полусне и полугрёзах. В видениях неясных. Голова и тело были пусты и бессильны. Бесконечные образы метались в голове… Какой-то всадник проскакал, за ним – драбанты. Через ночь, ветер и дождь… Что, «брат», домой? Сидеть в турецкой крепости надоело? Или всё-таки самим туркам надоело твоё присутствие и подтолкнули они тебя к новым приключениям? Ты же не был пленником, Карл, ты мог уйти из Бендер в любой момент. Что же случилось, почему ты так сразу сорвался с места и летишь на своём арабском скакуне в неизвестность, а точнее – к смерти твоей неожиданной и ранней, туда, где почему-то на западном горизонте светлеет пятно…

…Что за пятно? Солнце сквозь мглу? Нет, это Анна, её измождённое лицо на подушке. Глаза закрыты, но она ещё жива, хотя умирает она, умирает! Он это понял сразу, как только увидел её обострившиеся черты, желтизну кожи и синеву вокруг глаз… Чахотка уводит её из этого мира, но почему ты меня не покинешь, не уходишь из меня, Анхе-е-е-н!

…Нет, это