Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

Дядька ничего не сказал. Просто легонько держал меня, обнявши. Вложил мне в руку khéya. Это заставило меня вспомнить про мисс Иду. И я заплакал еще сильнее.

Он накрыл ладонью мою руку. Посередине была каменная khéya. Мне больше не хотелось с ним драться. Я подался к этому дядьке. От него исходила сила. Я прижал голову к его груди. Объятия его были мягкими и успокаивающими.

Часть 5

Возвращение

Что станется с нами обоими?

Лилли

Меня очень пугало то, что я замечала за Карлом-Мартином. Он впал в гнетущее молчание. На какое-то краткое время, когда у нас гостили ребята, состояние духа его как будто приподнялось. Но теперь единственное, что я в нем ощущаю, – это мрак.

По ночам я вижу свет в его мастерской, неровное сияние керосиновой лампы. Слышу звук напильников по дереву. Иногда звук становится резким и сердитым, иногда – мягким, как будто тихо плачущим. Порой, когда я просыпаюсь перед рассветом, Карл-Мартин еще там, у себя.

Что он там такое делает? Почему не приходит домой спать? Я готова бы сходить его утешить, но это его, мужское убежище. Его и Джозефа.

Мне не избавиться от этих постоянно всплывающих воспоминаний. О том, как в летние дни – такие, как этот, – Карл-Мартин вставал пораньше и подходил к двери в комнату Джозефа.

– Доброе утро, сынок.

Произносил он это очень тихо и ласково. Утреннее приветствие, приглашение начать новый день. Столько любви звучало в его голосе.

Довольно скоро я слышала, как Джозеф вставал с кровати. Потом доносились тяжелые мальчишеские шаги по лестнице, затем – бренчанье на кухне сковородок и тарелок. По дому расплывался запах свежего кофе, и они вдвоем разговаривали: Карл-Мартин тихо и спокойно, а Джозеф увлеченно и нетерпеливо, голосом полумальчика-полумужчины.

Как же часто мне хотелось тоже спуститься и побыть вместе с ними. Но это было их время, отца и сына. И я зарывалась поглубже под одеяло и благодарила Создателя за это тихое счастье, живущее в нашем доме.

Карл-Мартин готовил сэндвичи, наполнял термос, и они уходили в амбар. Подойдя к окну, я видела, как они идут и смеются. Как Карл-Мартин держит ладонь на плече у сына, как Джозеф делает по два шажочка на широкий шаг отца.

Я все любовалась сияющими на солнце, белокурыми волосами Джозефа – его светлые волосы – полная противоположность моим, которые, как и у всех лакота, цвета воронова крыла. И я не переставала удивляться: неужто это и впрямь мое дитя?

Так, вдвоем, они могли пробыть хоть целый день. Я никогда не спрашивала зачем. Это, видимо, и означало быть женой и матерью wašíču. Когда твоя семья – лишь муж да дети. Когда только муж и дети с тобой рядом.

Я могла наблюдать их из окна. Джозеф работал очень усердно, стараясь походить на Карла-Мартина. Ему не по душе был фермерский труд – это было сложно не заметить. Но он выполнял все то, что просил сделать отец.

Мне его видно было в тени амбара через раскрытую широкую дверь: как он, еще тринадцатилетний, поднимает тюки сена, стараясь работать вровень с отцом.

Карл-Мартин всегда был очень сильным. Ему вообще не требовалось отдыхать. Он мог работать с утра до вечера без перерыва. Джозеф же рос не таким крепким. И дух у него был мятущимся. Джозеф любил отца, а вовсе не ферму.

Я знаю, что Карл-Мартин надеялся передать ферму Джозефу. Но мне не верилось, что такое случится. Это была земля Карла-Мартина – купленная им, как это принято у белых. А земля Джозефа была та, что принадлежала нашему народу. И она далеко отсюда. Там, где жили наши предки, где в земле их кости и кровь, которые прорастают в мир через растения и дают питание животным, кормят нас и становятся частью нас самих, так что даже трудно сказать, где заканчивается земля и начинаемся мы.

Я чувствовала, что это знание у Джозефа глубоко в крови. Что тоска по родине томит его так же, как и меня, никогда не давая покоя. Что ему всегда будет чуждо право собственности, означенное на листке бумаги и закрепленное банковским чеком.

Надо было мне послушаться Иду и маму с отцом, остаться со своим народом. И я бы никогда не встретилась с Карлом-Мартином, что мне даже больно представить. Но зато Джозеф тогда смог бы родиться на той земле, где бы он чувствовал зов крови. Когда я говорю подобное белым людям, они отмахиваются: мол, не встреться ты с Карлом-Мартином, то и Джозеф вообще бы не родился. Но я в это не верю. По нашим представлениям, дух ждет своего часа. Ждет, когда будет призван. Я могла бы призвать Джозефа и с другим мужчиной. Он все равно был бы все тем же мальчиком. И я плачу при мысли, что ему пришлось прийти в мир в той плоти, которую он не любил, лишь потому что я полюбила мужчину чужой крови.

Иногда я обращаюсь к Создателю. Зачем, спрашиваю я, пошла я работать в ту школу? Зачем влюбилась в белого мужчину с такими сильными руками и добротой в глазах? Мне следовало тогда внять уговорам матери и отца. Последовать совету Иды. Но я никогда и никого не слушала. Я всегда была своевольной девчонкой. Хотела все делать по-своему. У меня в крови горел огонь лакота.

А Карл-Мартин пришелся мне по сердцу. Он был не таким, как другие wašíču. Потому-то я в него и влюбилась. От него веяло покоем и немногословным равновесием. Такую же молчаливую умиротворенность я наблюдала у мужчин лакота. Но после смерти Джозефа его молчаливость стала мрачной. Она утратила былую безмятежность.

Теперь он, погруженный в тяжелые раздумья, все время хмурится, словно небо перед дождем.

И я все думаю: что же будет с ним дальше? Что станется с нами обоими?

Моя жизнь теперь полна лишь теней и тягостного безмолвия.

Чаевые

Дэнтон

Как только мне удалось успокоить Леви и приманить Рубена обещанием нормальной горячей еды, мы решили поскорей покинуть это жаркое душное пастбище и перебраться туда, где покомфортней.

Я дал мальчикам возможность самим, по своему разумению, принять новую ситуацию. Они выпили целую банку воды, больше пролив на рубашку, нежели попало в рот. Немного воды Рубен налил себе в сложенные ладошки, чтобы дать Мистеру Боунсу, и пес вылакал все с не меньшей жадностью, чем мальчики.

Леви настолько был охвачен волнением и страхом, что дрожал не переставая. Он до сих пор не мог для себя