Нерон - Конн Иггульден

ящика разные инструменты и так же бегом вернулся с пустым ящиком к квадриге. Ящик плотно встал на дно колесницы, будто специально был задуман как подставка для маленьких мальчиков. Луций забрался на него и замер. Ворота, которые вели на дорогу, были еще закрыты.

Он побежал через двор, и кто-то окликнул его со спины. Какая-то женщина. Мать? Луций стиснул зубы и притворился, будто не слышит, хотя и почувствовал, что щеки стали горячими.

Добежав до ворот, он отбросил засов на землю. Навалившись всем телом на каждый створ по очереди, открыл ворота и побежал обратно к конюшне. Там забрался в колесницу и взял поводья.

– Луций! Слезай оттуда! – кричала его мать. – Кто-нибудь, вон ты, останови его, пока он не убился!

Мальчишка даже не оглянулся. Послышались чьи-то быстрые шаги, но у него было время щелкнуть поводьями. Он чувствовал, что лошади хотят выбежать со двора на дорогу, всем своим нутром чувствовал это, потому что и сам хотел ощутить, как ветер от быстрой езды бьет в лицо.

Проезжая в ворота, он пригнулся, хотя это было совсем необязательно. И вот тогда услышал, как пронзительно закричала мать. Наверняка своим криком привлекла к себе внимание всех, кто находился там.

Но это было неважно. Он вырвался на свободу…

Услышав приближающиеся шаги, мальчик рискнул оглянуться. Он запаниковал, увидев, что за ним быстро бежит молодой легионер и уже догоняет.

– Но! Но! – высоким голосом закричал Луций, щелкая поводьями.

Квадрига сорвалась с места – и легионер вместо колесницы схватил руками воздух.

Луций, пытаясь понять, как надо встать, чтобы уверенно сохранять равновесие, позволял лошадям бежать так, как им хочется. Где-то глубоко внутри какая-то маленькая его часть боялась того, что сделает мать, когда он вернется, – но это будет не сейчас. По мере того как квадрига набирала скорость, воздух становился холоднее. Это могло напугать Луция, но он не позволял себе бояться. Его отец был колесничим. Итал больше тысячи часов терпеливо восстанавливал его колесницу. Луций, правя квадригой, громко закричал, обращаясь к небу. Так он отдавал почести двум главным мужчинам, которые были в его жизни.

Но он не мог так ехать до бесконечности. Поводья надо было постоянно натягивать, и вскоре руки у него ослабели. Луций даже удивился, что это произошло так быстро. А вот ноги у него были сильными, он даже ими гордился и мог бы целый день ехать на колеснице, удерживая равновесие. Он устоял, даже когда ящик частично проломился под его весом, угрожая скинуть на дорогу. Справившись с приступом страха, Луций шумно выдохнул и как можно сильнее отклонился назад, чтобы замедлить квадригу.

Лошади тоже начали уставать. Луцию хотелось похлопать их за старания, но он бы ни за что до них не дотянулся. Окончательно они остановились в миле или двух от дома. Он тяжело дышал, но сиял от радости и гордился, что смог это сделать. И пусть теперь мать наказывает его как хочет, он почтил память отца… и Итала. Эти двое мужчин порой превращались в его сознании в одного, поэтому он и вспоминал о них двоих вместе, а не по отдельности.

Развернуть лошадей оказалось гораздо сложнее, чем он себе представлял. Когда Луций потянул за одну вожжу, вторая упала на дорогу, пришлось спрыгнуть и подобрать. Хорошо, что никто этого не видел. Он представил, как въедет в главные ворота, а на лицах взрослых отразятся восторг и благоговейный трепет. Все эти постные старики увидят его и сразу вспомнят, кем был его отец. Они позавидуют его смелости и с презрением посмотрят на собственных сыновей…

Квадрига везла Луция к дому, а он улыбался своим мыслям. У старых лошадок, казалось, пропало желание бегать, и они перешли на иноходь. Мальчик заметил, что у него заболели руки и живот. Значит, мышцы пока слабые. Что ж, он будет поднимать тяжести, как преторианцы, и станет таким же сильным. Колесничий во время гонок должен на полной скорости пройти семь кругов. Это очень сложно, но его первая попытка вполне удалась.

Мать услышала грохот колес и выбежала на дорогу. Луций попытался ей улыбнуться, но лицо ее было суровым. За матерью стояли мужчины в сенаторских тогах, и Луций старался смотреть как будто сквозь них.

Нет, ему не стыдно! Пусть лучше думают о своих слабаках-сыновьях.

Кто-то поднял Луция на руки. Он не стал сопротивляться, а когда оказался на земле, увидел, что это тот же солдат, который гнался за ним вначале. Солдат улыбался, но так, чтобы этого никто не увидел, тем более мать Луция.

– Отлично держишь равновесие, парень, – похвалил он. – Надо отдать тебе должное. Я думал, ты вывалишься из колесницы и свернешь себе шею, но ты устоял. А теперь прими порку, как настоящий преторианец. Не скули и не дави на жалость, понял? Твоя мать может ругаться, сколько пожелает, но твой отец гордился бы тобой.

– А Итал? – спросил Луций.

Молодой солдат кивнул, он очень серьезно воспринял этот вопрос.

– Итал был моим центурионом, сынок, так что я вправе сказать – он бы очень тобой гордился. Итал любил скачки. И главное – ты уцелел и не разбил его колесницу.

Преторианец похлопывал Луция по плечу, когда к ним подошла Агриппина. Она схватила сына за руку и чуть ли не волоком потащила к воротам.

Некоторые смеялись, представляя, какое наказание ждет мальчишку, но не тот человек, который опустил его с колесницы на землю.

Преторианец подождал, пока Луций не оглянулся, и тогда кивнул и негромко сказал:

– Смелее, парень, выше нос.

21

Когда Клавдий стал императором, обстановка в личных покоях кардинально изменилась. Ни Тиберий, ни Калигула не интересовались историей или письменным словом. Они предпочитали более чувственную обстановку, начиная от полированного камня и до пляшущих языков пламени. Все это никуда не делось, но теперь столы были завалены свитками и стопками сшитых листов пергамента. Это сводило прислугу с ума. У Клавдия была привычка оставлять рукописи открытыми в том месте, где он закончил читать. Если, вернувшись, император обнаруживал, что рукопись закрыта или еще хуже – убрана в огромную стопку других, он злился так, что начинал кричать и топать ногами. Агриппине казалось странным, что он не в состоянии найти то, что ищет. Если она была рядом, Клавдий мог почти жалобно спросить – не видела ли она его Ливия, или «Завоевание Галлии», или собрание трагедий Эсхила. Должно быть, как только он выпускал манускрипт из рук, так сразу терял его.

Агриппина, тихо напевая что-то себе под нос, сменила