Нерон - Конн Иггульден

позу и пошевелили босыми ступнями, сидя на ковре, который привезли из далекой провинции. Босым ногам было тепло, каменный пол подогревался с помощью каких-то странных и непонятных для Агриппины труб. В Риме много чудес, и она знала, что Клавдий плохо переносит холод и все время мерзнет, как, впрочем, и она. Наверное, это было у них в крови.

Сидела она у ног императора, как и подобает римской матроне, подобрав под себя голени. Звук детских голосов обычно ее раздражал, но она поймала себя на том, что улыбается, глядя на то, как дети играют и смеются. С недавних пор она перестала предупреждать Луция, что надо хорошо себя вести. К маленькому Тиберию он был равнодушен, а вот его кузина Октавия ему нравилась. Дочь Клавдия была на два года младше Луция. Очаровательная толстушка всегда хихикала над всем, что бы он ни делал, желая ее позабавить.

За окнами уже начинало темнеть. Агриппина видела силуэты преторианцев, которые, словно бронзовые статуи, часами стояли на своих постах на дорожке, обеспечивая безопасность императора.

Клавдий так и не нашел тех, кто подослал наемных убийц к ее сыну. Но она не стала бы винить его в том, что он не предпринимал усилий для их поисков. Две таверны, когда появились подозрения, что там встречаются члены какой-то тайной гильдии ножей, были превращены в руины. Агриппина припомнила, что в подвале одной из этих таверн обнаружили святилище какого-то чужеземного бога с деревянным крестом на стене. В любом случае это послужило хорошим предупреждением. Император и его семья выше мелочной политики и мести. К ним нельзя прикасаться под страхом полного разрушения.

Агриппина посмотрела на Клавдия, который медленно разворачивал свитки, словно заучивая отдельные строки наизусть. Увидела, что он снова щурится. Временами он и вовсе закрывал глаза и начинал тереть переносицу. Нетрудно было догадаться, что скоро он пожалуется на головную боль и отложит свитки.

Она была уверена, что ему нравятся эти вечера, которые они проводят вместе. А началось все после похорон Итала, когда ее сын рисковал сломать себе шею только ради того, чтобы показать всем, что он сын своего отца. Как будто она могла позволить, чтобы ее сын стал вторым Барбо!

Агриппина нахмурилась, вспомнив тот день. Колесницу она приказала сжечь, и Луций пришел в такое неистовство, что ей даже стало за него страшно. Он ревел, рычал, вопил, выкрикивал грязные ругательства, которых, как она догадывалась, нахватался, пока общался с Италом, или слышал от слуг. Ничто не могло его утешить, он несколько дней отказывался с ней разговаривать. И тогда Клавдий сам предложил ей привезти Луция во дворец, чтобы мальчик поиграл с его детьми и, возможно, так быстрее позабыл о своем горе.

Сейчас Октавия забралась на Луция верхом, как на пони. Она держалась за его волосы, а он начал очень быстро бегать на четвереньках, да еще фыркал при этом, а малышка визжала от удовольствия.

Да, Клавдий оказался прав. Луций был упрямцем и все еще переживал потерю Итала, но ему нравился город со всеми этими людными улицами и вечерними огнями. Агриппина вынуждена была признать: в Риме он чувствует себя больше дома, чем в поместье. Видимо, в нем говорил голос крови, пусть и неприятно было об этом думать. Нет, мать может контролировать такие вещи. Сын был упрям, но ее воля сильнее, несмотря на все его вспышки гнева, которые, по сути, пока еще были детскими истериками.

По телу Агриппины пробежала легкая дрожь, хотя в зале не было холодно и она не испытывала каких-то душевных волнений. Но у резных колонн в противоположном конце зала мелькнуло движение. Это мог быть кто-то из многочисленной прислуги императора. Но Агриппина видела, как накануне Мессалина прибыла во дворец в зеленом платье и с сыном на руках. Вот и сейчас боковым зрением Агриппина заметила проскользнувшую за колоннами фигуру в зеленом и заподозрила, что Мессалина тайно за ними наблюдает.

Тогда Агриппина медленно и даже как будто лениво потянулась к Клавдию и легонько похлопала его по ступне. Он, как всегда при малейшем ее прикосновении, вздрогнул и будто бы смутился. Вероятно, такая реакция была следствием двух факторов: закон запрещал простым смертным прикасаться к императору, а он сам всегда несколько неловко чувствовал себя с женщинами. Агриппина взяла за правило каждый раз при встрече крепко его обнимать, прижиматься щекой к его щеке или целовать в ухо. Клавдий улыбался, когда она так делала, хотя и был удивлен.

– Я вот что подумала, – сказала Агриппина, – может, мальчикам пойдет на пользу, если мы в следующем месяце сводим их в амфитеатр? Говорят, там собираются затопить арену и устроить на воде большую битву лодок.

– Битву галер, дорогая, – поправил ее Клавдий. – Как я слышал, они будут в два раза меньше настоящих боевых.

Он посмотрел на Луция, который замер, прислушиваясь к их разговору. Дочь императора, внезапно перестав хихикать, сидела на мальчишке верхом, как кузнечик. А сын целеустремленно полз к ним с невероятно серьезным выражением лица.

Клавдий, глядя на них, фыркнул от смеха.

– Какая же мы славная маленькая семья, – сказал он. – Надо бы заказать фреску с таким сюжетом или гобелен. Может, так и назову: римское семейство.

– Полагаю, Мессалине будет что добавить по этому поводу, – непринужденно заметила Агриппина и рассмеялась, запрокинув голову, как будто находила эту мысль необычайно забавной.

Она обхватила себя руками за плечи и зевнула, как маленькая кошечка. Клавдий уже говорил, что у нее кошачья пластика, и теперь она видела, как он ей залюбовался. Он повторял, что Агриппина даже не сознает своего очарования. Она же считала, что он в некотором смысле наивен, как дитя.

– Что же касается этих галер… я бы хотел на них посмотреть, дорогая. – Он немного помолчал и закончил свою мысль: – Мне не следовало бы об этом говорить, но… ладно, я знаю, тебе можно доверять. В следующем месяце, если все пойдет как надо, меня в Риме не будет.

Клавдий наклонился ближе к Агриппине, совсем как ребенок, которому не терпится поделиться своим секретом.

– К вторжению в Британию уже практически все готово. Мы преодолеем тот серый пролив. А к берегам Галлии я отправлюсь на настоящих галерах, а не на тех, что будут показывать в амфитеатре. Моя армия ожидает, когда я дам команду подняться на борт. И это самая настоящая армия, Агриппина. Юлий Цезарь считал, что достаточно высадиться на берег и немного продвинуться вглубь тех земель. В его распоряжении были только записи греческого мореплавателя Пифея и разведчики, которые могли помочь его продвижению. У меня же имеются,