Нерон - Конн Иггульден

Луций, конечно же, презирал слабость во всех ее проявлениях. Он считал, что состояние матери свидетельствует о слабости ее воли, и попросил ее не позорить его перед командой галеры. Ей было горько слышать такие слова от сына, и рвота, которая подступала к горлу всякий раз, когда она пыталась что-нибудь съесть или даже просто попить, тоже была горькой. Хорошо еще, что у Луция хватало ума держаться подальше от императора, который страдал от того же недуга. Мальчишка наблюдал за состоянием обоих, но едкие замечания делал только матери.

Клавдий запланировал на галере обогнуть Испанию и по морю прибыть к северным берегам Галлии. Он заранее показал Агриппине подробные карты с изящно проложенным маршрутом. Но в процессе продвижения по этому маршруту выяснилось, что реальность разительно отличается от любых карт. Агриппина и предположить не могла, что мир окажется бескрайним. Они бесконечно долго плыли вдоль гористых берегов, и на склонах не было видно никаких селений, лишь изредка Агриппина замечала одинокую пастушью хижину или могла разглядеть резвящихся зайцев.

Ее уверяли, что поход по морю продлится не больше двух месяцев. Дорога по суше заняла бы в три раза меньше времени, но Клавдий не любил ездить верхом. Когда Агриппина вспоминала об этом, всегда еле сдерживалась, чтобы не проклясть его имя.

Агриппина посмотрела за корму, где еще две галеры боролись с волнами. Ветер усиливался, на судах подняли паруса и убрали весла. Казалось, идет нескончаемая морская битва между командами галер и штормовыми ветрами. В штиль переходили на весла, но это был изнуряющий труд. Попутный ветер дарил передышку, если только не становился слишком свирепым. Когда ветер набирал силу, паруса убирали, и гребцы старались как можно быстрее увести галеру в ближайшую бухту, чтобы на спокойной воде переждать шквалистый ветер.

Она стояла с закрытыми глазами и глубоко дышала. Ее больше не волновало, убраны весла или нет, подняты паруса или опущены, обращать ли внимание на стоны Клавдия. То, как они с ним сейчас выглядели, грозило напрочь сокрушить хрупкое чувство, которое только начало зарождаться между ними в Риме.

Император свесился за борт, и Агриппина могла видеть только его блестящую от пота и морских брызг лысеющую голову. Клавдий был решительно настроен лично принять участие в спланированном им походе и хотел выступить вместе с элитными легионами, которые по его приказу были собраны на северном побережье Галлии. Агриппина считала, что он стал одержим этой идеей, но при этом прекрасно понимала, что им движет. До восхождения на престол Клавдий всю свою жизнь был объектом насмешек для других мужчин, и этот поход был его ответом всем тем, кто когда-то считал его бесполезным заикающимся дураком. Он хотел, чтобы Агриппина присутствовала при его возвышении.

Когда Агриппина узнала, сколько галер и легионов участвует в рейде Клавдия, это произвело на нее огромное впечатление. Она невольно вспомнила свое походное детство, когда ее братья носились по лагерям легионеров в точности так же, как сейчас Луций бегал по галере. Ее отец командовал легионами, а братья были готовы вступить в драку с любым, кто косо на нее посмотрит. С ними она всегда чувствовала себя в полной безопасности. Но продлилось это недолго. Отец умер, почти наверняка был отравлен. Мать избили так, что она лишилась глаза, и отправили в изгнание. С тех пор Агриппина больше не чувствовала себя в безопасности, как в детстве.

Высокий голос затянул традиционную песню, помогавшую гребцам поддерживать ритм, но Агриппина не могла понять, откуда она доносится. Пел, конечно, Луций. Агриппина, прищурившись, посмотрела наверх.

Они подошли ближе к берегу, здесь море было заметно спокойнее. Галера уже не так раскачивалась, и Агриппина почувствовала себя значительно лучше. Она повеселела, и даже мрачные воспоминания о Понце, о плавании в изгнание и обратно не могли испортить ей настроение.

Наконец она отыскала взглядом сына. Этот крепыш загорел так, что тело его стало коричневым, словно было выточено из полированного дерева. Луций забрался на единственную мачту. Паруса были спущены, и он, как берберская обезьянка, взобрался по канатам. Команда галеры полюбила мальчишку. Это были суровые мужчины, вне зависимости от того, работали ли они на веслах или носили доспехи и оружие и отвечали за безопасность императора. И все же они не могли сдержать улыбки и даже смех, когда наблюдали за тем, как этот бесстрашный мальчишка лазает по рангоуту. Члены команды по очереди подходили к Агриппине, чтобы сказать, что таким сыном можно гордиться… А она была в состоянии только склоняться над поручнями и смотреть на бесконечно сменяющие друг друга волны.

Луций запел. Агриппина прикрыла глаза ладонью: он сидел слишком высоко на мачте, чтобы она могла до него докричаться. Возможно, это была одна из причин, по которым он туда забрался, – всегда можно притвориться, будто не услышал, как зовет мать. Агриппине ничего не оставалось, кроме как улыбнуться.

Когда Луций спустится, мужчины будут трепать его по волосам и похлопывать по плечам. Кто-нибудь поделится с ним куском черствого хлеба, потому что этот мальчишка всегда голодный. Они могли проявлять симпатию к Луцию, чтобы снискать расположение его матери или даже императора, но Агриппина так не думала. Луций умел ладить с солдатами. Суровым мужчинам, для которых не было разницы, кому перерезать горло – барану или врагу, действительно нравился улыбчивый малец. Он хотел знать все об их ремесле и задавал тысячу разных вопросов.

Агриппина подумала, что Луций – это такой мужчина в миниатюре: он выпячивает губу, когда недоволен; стоит, опустив руки с крепко сжатыми кулаками, когда ему бросают вызов. Преторианцам это в нем нравилось. Один даже подарил Луцию маленький нож. Мальчик заточил его до остроты бритвы и вырезал свои инициалы по всей галере.

Агриппина посмотрела на Клавдия. Возможно, даже к лучшему, что император пока не мог думать ни о чем, кроме своей морской болезни. Она хотела, чтобы ему понравился Луций. Но из всех мужчин на галере ее ученый дядя был единственным, у кого ее сын вызывал раздражение.

Они приближались к широкому галечному берегу, за которым поднимались зеленые холмы. За пределами бухты море было серым, с белыми барашками волн. Весла ритмично погружались в воду и снова появлялись над поверхностью. Агриппина на слух поняла, что гребцы ускорились.

Кто-то свистнул Луцию, чтобы он спускался, но мальчик пропустил сигнал мимо ушей. Берег приближался короткими скачками. Агриппина замахала сыну, чтобы он крепче держался,