Нерон - Конн Иггульден

это не оправдание. Она сама выбрала Виниция и сама пожелала с ним возлечь. А после она не один месяц ждала, что в любой момент на ее плечо опустится тяжелая рука и суровый преторианец шагнет к ней из тени. Но этого не произошло, и, подобно смене времен года, она плавно скользнула в другую жизнь, где Виниций был ее любовником, а она его деревенской женой. Мессалина никогда не проводила с ним всю ночь до утра, но тысячи раз ненадолго засыпала в его объятиях, а потом возвращалась к мужу. Клавдий никогда не заставлял ее сердце биться чаще, а плоть петь. Когда он наваливался на нее всем своим телом, она не задыхалась от восторга, как это было с картографом.

Виниций сумел выжить в годы террора, а Клавдий возвысился и теперь правил миром.

Карета остановилась. Мессалина посмотрела на освещенные окна театра. Представление уже началось. Она слышала, как актеры громко декламируют строки, написанные давно умершим автором.

Преторианец, который всю дорогу ехал на задней ступеньке и терпеливо сносил холод, теперь сошел на землю и, открыв для нее дверь, поклонился.

– Я пойду одна, – сказала Мессалина.

Гвардейцу это не понравилось, но он не нашелся что ответить.

– Просто хочу взять афишу с расписанием на следующую неделю, и все.

– Буду рад лично принести ее тебе, – сказал преторианец.

Мессалина улыбнулась, хотя сама мысленно обругала его за излишнюю услужливость.

– В этом нет нужды…

– Госпожа, это будет честью для меня, – перебил ее преторианец.

– В этом нет нужды, – резче повторила она.

Если это ловушка, то преторианец не в курсе либо умеет играть не хуже актеров театра, к которому они подъехали.

– Я пойду сама. Жди меня здесь.

Не сказав больше ни слова, Мессалина накинула капюшон и вошла в театр, оставив преторианца отмахиваться от вопросов, с которыми к нему начал приставать единственный стражник у двери.

Мессалина вышла на свет и остановилась. Прислушавшись, сразу поняла, что в этот вечер давали «Ореста». Величайшая трагедия Еврипида. Столь долгое использование театра для оправдания своих отлучек из дворца помогло Мессалине знать сюжеты всех трагедий и комедий. Она могла легко их пересказать, если бы муж когда-нибудь об этом попросил.

На сцене актер, исполнявший главную роль, рвал на себе одежды и протягивал к публике окровавленные руки. Это показалось Мессалине дурным предзнаменованием. Тряхнув головой, она пошла вдоль трибуны к двери, которая, как она знала, выходила на нужную ей улицу. В своем плаще с капюшоном она легко растворится в вечернем полумраке.

Публика притихла, когда Орест громко продекламировал великие строки:

– А волн уж нет. Передо мной… Опять спокойно море…[9]

Мессалина даже не замедлила ход. В темноте она спешила к знакомой двери. Шла не оглядываясь и не заметила две темные фигуры, которые на расстоянии преследовали ее и ни на мгновение не упускали из виду.

Выйдя на улицу, Мессалина почувствовала себя свободной. Улица не была безлюдной, и она понимала, что, оказавшись здесь одна, рискует: на ней были украшения, которые делали ее мишенью для воров. И вообще, молодой женщине небезопасно гулять вечером по городу, особенно в том районе, где шатаются пьянчуги и прохвосты.

Мессалина, стиснув зубы, быстро перешла вымощенную каменными плитами дорогу и пошла по дорожке, которая вела к знакомому дому.

Ничего не изменилось: дверь из крашеных досок с квадратным окошком, чтобы можно было увидеть того, кто стоит на пороге.

Мессалина постучала и быстро посмотрела вдоль улицы. Это был не их вечер, и она даже не была уверена в том, что он дома. Никого подозрительного поблизости она не заметила. Сердце громко стучало в груди. Она ждала. А когда дверь наконец открылась, испытала такое облегчение, что едва устояла на ногах.

* * *

Клавдий вернулся перед рассветом. Зевая, направился к кровати, но вдруг остановился. Огонь погас, в комнате было холодно. Агриппина лежала на кушетке, а рядом с ней спали, свернувшись калачиком, дети. Его дочь пухленькой ручкой обнимала Агриппину за шею. Он заметил, что Агриппина обложила Тиберия подушками, чтобы он не выпал, как птенец из гнезда. Малыш спал, хоть и ворочался во сне.

Повинуясь порыву, Клавдий быстро пересек комнату и присел на край кушетки.

Агриппина проснулась.

– О! Прости, я не хотела засыпать.

Она попыталась сесть, и дети тоже начали просыпаться. Клавдий даже немного разозлился на себя за то, что, подойдя к кушетке, испортил такую прекрасную картину. Сама мысль о том, что она уйдет, была ему неприятна.

И он заговорил, слова лились сплошным потоком:

– Агриппина, я тут п-подумал. Может, ты будешь не п-против отправиться со мной в Б-британию? Ты будешь в п-полной безопасности, обещаю. Половина п-преторианцев будут моей личной охраной.

Она села и взяла его за руки.

– Ты уверен, что хочешь этого? А как же дети? Мне придется взять с собой Луция.

– Думаю, они слишком м-малы для такого п-путешествия.

Его захватила идея взять с собой в поход спутницу. Он не хотел, чтобы она ответила ему отказом.

– А Мессалина? Не думаю, что ей это понравится.

– Мессалину не интересует… то, что я д-делаю, – сказал Клавдий. – Она будет присматривать за Октавией и маленьким Т-т-т…

Имя мальчика словно застряло у него в горле. Агриппина терпеливо ждала, когда он его выговорит.

– …Тиберием!

Малыш, услышав свое имя, проснулся и начал хныкать и тереть глаза.

Клавдий поморщился.

– Г-где моя жена? Тебя не следовало оставлять п-присматривать за д-детьми одну, Агриппина, – сказал он и, возвысив голос, продолжил: – Клянусь б-богами, у меня для этого есть т-тысячи слуг!

В комнату немедленно вбежали двое слуг. Клавдий указал на сына и дочь. Малышей быстро унесли, чтобы умыть и покормить.

– Так т-ты поедешь со мной, Агриппина? Т-ты желаешь этого?

Агриппина не могла вообразить себе ничего более утомительного, чем необходимость выслушивать его теории и планы на длительное путешествие. Она смутно представляла себе берега Италии и Галлии, слышала только, что это где-то очень далеко. И одни боги знали, сколько невзгод и лишений ей придется претерпеть в этом походе.

И все же она прижала руку императора к своим губам и сказала:

– Да, мне бы очень этого хотелось.

Часть третья

43 год н. э

22

Галера то взмывала, то устремлялась вниз, разбивая серые морские волны. Бледная и измученная Агриппина свесилась с кормы. Единственным утешением для нее было то, что рядом с ней в таком же состоянии находился Клавдий. Его тоже надежно привязали к поручням, чтобы он не свалился за борт. Из-за морской