Нерон - Конн Иггульден

Если у Агриппины и были вопросы, почему Клавдий решил отправиться в поход морем, а не по суше, они отпали, как только она увидела его верхом на лошади. Клавдию, разумеется, подобрали самую смирную лошадь, из породы тех, что обычно запрягают в кареты. Но он все равно смотрелся в седле, как тюфяк с соломой, и почти не правил, то есть кобылка даже успевала на ходу пощипать травку, а император, когда она наклоняла морду, рисковал свалиться на землю.

Агриппина, глядя на этого жалкого наездника, всякий раз кривилась, но справедливо полагала: это лучше, чем целыми днями любоваться тем, как он блюет за борт галеры.

Император не был привычен к долгим переходам, и преторианцы быстро усвоили, каким должен быть распорядок на долгом марше. Каждый день в одно и то же время они устраивали привал, словно их ноги и желудки не позволяли продвинуться ни на шаг дальше. Провиант покупался на перевалочных пунктах. Но были варианты и попроще – вперед посылали разведчиков, которые добывали кур или кроликов, пока остальные шли маршем по дороге.

Агриппина же считала, что они неплохо проводят время. Проехав три дня верхом, она решила, что лошадке пора отдохнуть, и оставила ее на одном из перевалочных пунктов.

Вторая лошадь была постарше и очень спокойная, а вот Луцию досталась норовистая, которая не собиралась его слушаться. Если мальчик хотел, чтобы лошадка перешла на шаг, она выбирала рысь, а если пускал ее рысью – скакала галопом. Всякий раз, когда все съезжали с дороги поесть или поспать, лошадь мчала его куда-то вдаль, и возвращались они только спустя несколько часов. Тогда Луций спрыгивал на землю, брал двумя руками поводья и привязывал своенравную кобылку к какому-нибудь молодому деревцу. Он, конечно, превращал все это в игру и просил приятелей-преторианцев за ней присмотреть. Агриппина хмурилась, когда Луций так делал. Ей не нравилось, что он использует близость к императору для достижения своих целей.

Но больше всех за время перехода на север изменился сам Клавдий. Он по-прежнему плохо держался в седле и вообще испытывал неудобства, когда ехал верхом. Агриппина даже услышала, как он попросил у одного из старших офицеров мазь для снятия боли. Однако главная перемена была не в его физическом состоянии, а в том, как он держался с другими.

На римской дороге он снова словно бы превратился в ступицу колеса. К их группе постоянно подъезжали гонцы с разных направлений: одни их нагоняли, другие ехали навстречу. Эти невысокие худощавые мужчины с суровыми лицами скакали к императору по нескольку дней, при каждом удобном случае меняя лошадей. Император больше не был один. На суше у него снова появилась возможность руководить походом, получать донесения и рассылать приказы, чего на галере он был лишен.

Однажды вечером на шестой день их перехода Агриппина заметила, что Клавдий решил прогуляться. Она подозревала, что он, когда отходил от стоянки, пользовался гусиным жиром. Луций как-то шепнул ей, что один из преторианцев говорил, что император страдает от геморроя. Солдаты не следили за языком в присутствии мальчишки, как следили бы в обществе женщины, и это раздражало Агриппину. Но, так или иначе, в последнюю неделю у нее не было возможности побеседовать с дядей наедине. Воспользовавшись случаем, Агриппина хотела напомнить ему, что она рядом.

– Клавдий! – окликнула она императора.

Он обернулся и немного скривился, но Агриппина сделала вид, что ничего не заметила. Свой зад он может смазать и попозже.

– Дядя, могу я немного с тобой прогуляться? Сегодня такой чудесный вечер.

– Конечно, д-дорогая.

День действительно выдался жарким, и вечер принес долгожданную прохладу.

Агриппина, взяв Клавдия за руку, услышала, как у него в сумке звякнул горшок, но снова притворилась, что ничего не заметила.

– Как идут приготовления? – спросила она и сама на себя разозлилась.

На самом деле ее это совсем не волновало.

Император же начал отвечать с видимым удовольствием:

– Д-умаю, все идет как надо. Скорее бы добраться до Лугдунума, очень хочется п-принять ванну. Конечно, до побережья еще д-далеко… очень далеко. Признаю, эти дни тяжело мне д-дались. – Клавдий искоса посмотрел на Агриппину, желая увидеть, какой будет ее реакция. – Мечтаю отдать приказ о н-наступлении, увидеть, как ч-четыре легиона ринутся в бой. Д-двадцать тысяч воинов, Агриппина.

Ее как будто это не впечатлило, и он продолжил:

– И еще вспомогательные в-войска – сирийцы, греки, фракийцы – это еще двадцать тысяч. А если считать с оружейниками и к-кузнецами, это будет армия в пятьдесят тысяч человек.

– И все ждут твоего приказа, – подхватила Агриппина, понимая, чего он хочет от нее услышать.

Клавдий с довольным видом закивал:

– Солдаты, лошади, колесницы, г-галеры – все ожидают моего п-прибытия, ждут, когда я п-появлюсь перед ними и опущу руку. Агриппина, я т-там на побережье построил целый г-город. К-кормил их, одевал всю зиму и ждал весны, чтобы отдать п-приказ форсировать пролив. Поверь, это будет г-грандиозное зрелище. И мы завоюем эти земли. В Британии плодородная ч-черная земля, моря, п-полные рыбы и устриц. Они уже с нами торгуют, но я п-покорю их и сделаю провинцией Рима. Эта земля будет нас к-кормить, Агриппина, их рабы б-будут работать на наших рудниках и п-прислуживать в наших домах в Риме, Афинах, Иерусалиме. Новые земли, новые богатства…

Клавдий умолк и посмотрел на Агриппину так, будто не был уверен, стоит ли продолжать. Она улыбнулась и погладила его по плечу. Он выдохнул.

– Возможно, новый т-титул, Агриппина. Твой отец, мой б-брат… Сенат оказал ему великие п-почести. После того как он одержал п-полдюжины побед в тех землях с их непокорными п-племенами, они даровали ему агномен Германик… – Клавдий снова умолк, предаваясь воспоминаниям. – И он, насколько я п-помню, был этому рад. О, как же я т-тогда ему завидовал! Для всего мира мой б-брат стал Германиком, это имя возвеличило его. Сенат сделал его п-проконсулом Германии и Галлии, поставил его во г-главе шести легионов. Он одержал п-победы в битвах, которые никогда не будут забыты, и объявил эти т-темные леса территорией империи. Уверен, если бы он б-был жив, он бы стал императором. Клянусь Юпитером, я любил… я любил его. Я равнялся на него, Агриппина.

– Да, я была тогда маленькой девочкой, но я помню, – тихо сказала она.

Лицо Клавдия омрачилось, и ей было непонятно почему.

– Ты п-похожа на свою мать, Агриппина. У тебя ее имя, ее внешность. А в-вот сходства с ним я не нахожу.

Неужели он все еще завидовал брату? Если да, это разочаровывало.

Дальше они шли молча. Когда