Нерон - Конн Иггульден

за которые мне стыдно, – тихо сказал Невий. – Грехи мои столь велики, что я даже не надеюсь, что когда-нибудь буду прощен. И я приму смерть солдата, в этом я не сомневаюсь… когда все это станет совсем уже невыносимо. И когда я это сделаю, уверен, я услышу, как эти детские голоса зовут меня. Сеян был дураком, но его дети… они были невинными.

– Ты верный человек, – тихо, едва ли не шепотом, сказала Мессалина.

Она не ожидала, что, придя сюда, встретит человека настолько сломленного и настолько одинокого, что нескольких чаш вина хватило, чтобы он стал изливать ей душу. Надо было как-то пробиться через эти его мучительные воспоминания и нащупать нить, потянув за которую она еще может спастись.

– Все имеет свою цену, – сказала Мессалина. – А когда отдаешь свою честь в руки тех, кто этого не заслуживает, всегда приходится расплачиваться. Тиберий не мог стать достойным правителем Рима, теперь ты это знаешь. А Сеян был слишком тщеславен и глуп, чтобы понять, к чему могут привести его действия. И Тиберий, естественно, выступил против него! Пример, который он подал, у любого вызовет содрогание. Он бы и сейчас правил, если бы его плоть не начала гнить и не восстала против него.

– В конце он кричал от боли, – пробормотал Макрон так, будто насладился этим воспоминанием.

У Мессалины округлились глаза, но она взяла себя в руки, стараясь ничем не выдать охватившее ее волнение.

Он был там!

И все же Макрон был не так прост. Мессалина заметила, как он на нее посмотрел и, словно отвечая на ее немой вопрос, пожал плечами. Да, он был пьян, но она по глазам видела, что он все понимает и ведет свою игру.

– Надеюсь, он страдал, – тихо сказала Мессалина. – Он заслужил мучительную смерть. И надеюсь, Калигула на себе испытал, пусть не в полной мере, те унижения, которым подвергал меня… и еще тысячи римлян. Эти чудовища пали, Невий. Их огонь погас, от них остался только пепел и горькие воспоминания. Но эти чудовища ушли. Теперь может возвыситься другой правитель. Солнце снова взойдет над Римом. И наступят новые времена.

Макрон вздохнул и сжал пальцами переносицу.

– Госпожа, я не дурак. Я знаю, чего ты от меня хочешь. Попытался объяснить, почему не могу тебе помочь. Ты понимаешь? Я видел слишком много пожаров, что вышли из-под контроля. Я видел… слишком много крови, слишком много боли. Ты даже представить себе не можешь…

– Я многое могу себе представить, Невий. У меня сын, который будет править после Клавдия, мой сын станет императором. А мой муж… Клавдий сейчас – это Тиберий, понимаешь? Он отстранит меня от себя, а когда отстранит – это будет конец. Я превращусь в жену Сеяна. – Мессалина придвинулась ближе к префекту и коснулась его руки. – Но этого можно не допустить. Пока сын растет, я могу стать временным правителем Рима. С таким префектом, как ты, с твоими преторианцами я бы могла вернуть Риму мир и достоинство.

– Госпожа, прошу…

Невий попытался встать с дивана, а Мессалина схватила его за руку, боясь, что он сразу ее отбросит. Она слишком далеко зашла. Сказанного не воротишь. Если он доложит обо всем, что она ему здесь наговорила, ее могут осудить на смерть. Нельзя было отступать, надо было продолжать давить на него… Но она видела, что он превратился в каменную стену, которую ей ничем не пробить.

– Мессалина, – грубовато обратился к ней префект немного осипшим от вина голосом, – мы с тобой выжили при этом дворе, выжили в этом городе при трех правителях. Понимаешь меня? Это как пожар на карнизах. Мы не можем это контролировать. Мы думаем, что можем, но это не так! Этот невидимый огонь и сейчас горит, и я не стану снова его тушить, кто бы меня об этом ни просил. Цена слишком высока. А теперь, прошу, оставь меня наедине с моим вином. Я никому не расскажу об этом разговоре. Это все, что я могу для тебя сделать. Считай, что я оглох и не слышал, как ты сегодня рисковала моей жизнью, да и своей тоже.

– Если бы у тебя была возможность заговорить с женой Сеяна в ночь, перед тем как ее выволокли из дома на улицу, что бы ты ей сказал? – холодно спросила Мессалина. – Чтобы она оставила тебя наедине с твоим вином? Что никакого огня нет, что она вскоре не превратится в пепел?

– Я не в силах тебе помочь, – сказал Невий и встал, несмотря на все попытки Мессалины удержать его сидящим на диване.

Его ноги были очень сильными. Она покачнулась, и он протянул руку, чтобы не дать ей упасть.

– Прости. Мне правда жаль. И мой тебе совет – не давай мужу повода причинить тебе вред.

– Для этого уже слишком поздно.

Она стояла перед ним беспомощная и напуганная, с покрасневшими глазами.

Пока Клавдий был в походе, она успела побыть свободной. Она могла с песней на устах проходить через трибуны Театра Помпея. А когда поняла, что за ней следят, словно в ледяную воду упала. Только один человек мог пожелать, чтобы за ней следили, – это был император. Она подарила Клавдию сына. И теперь он в ней больше не нуждался.

Мессалина оставила Макрона наедине с его пьяными слезами. Еще один сломленный человек на Палатине. В Риме, несомненно, таких было с избытком.

24

В Лютеции Клавдий остановился на целых три дня. Город располагался на острове посреди реки к северу от Галлии и был окружен стенами, как крепость. С берега были наведены каменные арочные мосты.

По вечерам Клавдий читал Луцию донесения, свидетельствующие о том, как Цезарь проходил через эти земли, и о племенах паризиев, которые защищали свое поселение. Паризии видели, как легионы в один день разграбили и сожгли их крепость. Цезарь был жестоким правителем. Спустя век стены восстановили, но в этот раз их возвели из камня, а на берегах реки появились новые поселения. Рим отбрасывает длинную тень, и туда, где он устанавливает свой порядок, тянутся с других земель торговцы и простые люди.

Агриппине нравилась Лютеция. Здесь она скупила много керамики, которая, по ее мнению, могла пользоваться большим спросом в Риме, и отправила повозки с лучшими образцами обратно по южной дороге. Лютеция была частью империи, так что Агриппина могла наведаться к местным ростовщикам и, воспользовавшись своим кольцом-печатью, добыть нужное количество денег. Ростовщики в обмен на щедрую десятину могли вернуть свое серебро в Риме.

Местные малорослые лошадки были очень выносливыми.