Нерон - Конн Иггульден

Пока он говорил, у нее оставалась надежда. Мессалина огляделась по сторонам, как будто могла найти в этой комнате подсказку, что-то, что укажет ей, как выйти из этого положения, как уцелеть. Виниций беспомощен. Дверь за спиной закрыта. Ни бежать, ни драться за свободу она не может. Оставалась одна карта, которую еще можно было разыграть.

– Мой муж – император, – сказала Мессалина. – Я мать маленькой Октавии, мой сын – Тиберий Клавдий Цезарь. Если причините мне вред, мой муж всех вас уничтожит. Я понимаю – у вас наверняка приказ. И я понимаю, каковы ставки. Я могу заплатить за то, чтобы вы забыли о том, что вам приказали сделать. Отпустите меня, и я позабочусь о том, чтобы вы никогда ни в чем не нуждались.

Здоровяк по очереди посмотрел на товарищей, желая увидеть их реакцию. Мессалина сразу поняла, кто у них главный. Пока он вертел головой, глядя на подельников, рукав туники на той руке, в которой он держал нож, съехал к локтю. Мессалина увидела татуировку в виде скорпиона, и у нее сжалось горло.

У преторианцев было несколько символов, которые они себе накалывали, например – императорский лавровый венок или орел легиона. Но самой распространенной у них была татуировка скорпиона. Они вырезали на коже это существо, которое вызывает ужас у всех и каждого, и заливали порезы чернилами из дубильного орешка.

– Это твой муж нас прислал, – сказал здоровяк с ножом. – Он доверил мне организовать для него небольшую сценку. Рим – опасный город, дорогая. Если женщина оставляет своего стражника у входа, а сама одна, без сопровождения идет в театр, ее всегда могут найти мертвой, и неважно, какое положение она занимает.

Виниций попытался сопротивляться. Нож глубже вонзился в его горло, кровь потекла по шее. Он засипел.

– Тише, сынок, – сказал здоровяк.

Пленник замер. Мессалина ничего не могла сделать, просто стояла и смотрела, как рушится ее жизнь.

– Даже если Клавдий… отдал этот приказ, он уничтожит тех, кто его выполнит. И ты знаешь, что это правда. Лучше прими мое предложение. Возьми мое золото и исчезни из Рима. – Она указала на развешанные по стенам карты. – Отправляйтесь, куда захотите, вы везде сможете жить, как короли. Прошу… – прошептала она и протянула к нему и к Виницию руки.

И почувствовала, что даже воздух в комнате стал другим. Ее затрясло.

– Прости, – сказал здоровяк. – Только не надо визжать, ладно? Ненавижу, когда визжат. Если хочешь помолиться или передать какое-то послание, я тебя выслушаю. Но тебе конец, поняла? У меня приказ, на этом точка. Не верещи почем зря, так всем будет легче.

Одним резким движением он перерезал горло ее любовнику. Прижал ладонь ко лбу Виниция и удерживал его голову, пока кровь хлестала из глубокой раны. Виниций потянулся к горлу, здоровяк полоснул его ножом по пальцам.

Мессалина видела, как расширяются зрачки Виниция, как будто в его глаза просачивалась темнота. Все произошло быстро, как на скотобойне.

Преторианец, чтобы убедиться, что все кончено, пару раз похлопал Виниция по щекам, потом наклонился и вонзил нож в сердце жертвы. Доставать клинок не стал, оставил торчать из груди. Мессалина видела, как рукоять ножа пару раз дернулась и замерла.

– Ну вот, приятного, конечно, мало, но именно такие раны получают при уличном ограблении.

Преторианец вытер руки тряпкой. Он немного кривился, но был спокоен, как мясник, осматривающий разложенный на прилавке товар.

– Боюсь, твой муж хотел, чтобы ты это увидела, – сказал он. – Я думаю, нехорошо все это. У нас в казарме на стене висит одна из карт Виниция. Он знал свое дело, но что уж теперь говорить. Итак, дорогая…

Он увидел, что у нее на глазах выступили слезы, и нахмурился:

– Только не начинай вопить и визжать! Не выношу высокие звуки. Я могу сделать все быстро и безболезненно, только не усложняй мне задачу, будет только хуже.

– Как он узнал? – дрожащим голосом спросила Мессалина.

Преторианец кивнул, он был доволен, что она к нему прислушалась и не начала верещать.

– Мы, госпожа, целую вечность за тобой следили. Каждый твой выход в город мы были рядом, всегда готовые действовать. У меня было предчувствие, что именно сегодня все и случится, а вот мои ребята в этом сильно сомневались. Мы заключили пари, я выиграл немного серебра, но это только покроет мои прежние проигрыши.

– Я была осторожна… – прошептала Мессалина.

Преторианец рассмеялся:

– В городе на каждой улице полно слуг и рабов. Сидят или спят на каждом пороге, в каждой комнате. Твоему мужу надо было только немного поспрашивать в нужных местах. Ты думала, ходить через театр – это сработает? Насмешила. Да эти актеры замечают все, что делается на трибунах, видят всех, кто приходит на них посмотреть. Ты не поверишь, у них чутье на деньги и, если подумать, на всякие интрижки. Ты бы лучше через сенат ходила, было бы надежнее. И зря ты к Невию Макрону пошла. Для твоего мужа это было последней каплей.

Мессалина метнулась вперед и схватила нож, который преторианец как будто оставил специально для нее.

Он закатил глаза и зацокал языком:

– Я так идеально его воткнул. Ну и что ты теперь собираешься с ним делать? Дорогая, ты хоть с ножом, хоть без ножа отсюда не выйдешь.

Мессалина почувствовала, что у нее затряслись руки. Она знала, что должна сделать прежде, чем они успеют схватить ее или повалить на пол. Она с силой полоснула себя по горлу. Хлынула кровь. Резкая боль почти сразу затихла, Мессалина, хватая ртом воздух, опустилась на колени.

– Итак, что мы имеем, – не очень довольным тоном сказал преторианец. – Императорский картограф нападает на нее с ножом, когда она ему отказывает. Она сопротивляется, бьет его ножом в грудь, перерезает ему горло, а потом и сама умирает. Честно скажу – не идеально, но сойдет. Жуткая трагедия, император безутешен. Да, ребята, то, что нужно.

Мессалина повалилась на пол, нож выпал из ее руки. Тьма накрывала ее и превращала слова преторианца в осколки стекла.

Ее последняя мысль была о сыне и дочери. Теперь они остались одни. Нет, не одни. С ними будет Агриппина.

25

Клавдий наблюдал, как еще шестьдесят трирем отходят от берега, чтобы присоединиться к основной флотилии. Он устал, но одновременно чувствовал сильное возбуждение. Камень, который он когда-то сдвинул с места, покатился, и вряд ли его можно