Нерон - Конн Иггульден

но у нее хватило ума не пойти на поводу своих желаний. Она – жена императора. Стоило ей восхититься каким-нибудь ювелирным украшением жены сенатора или консула, та сразу снимала его и дарила. Бывали случаи, когда Мессалина сдерживалась, чтобы случайно не похвалить какую-нибудь, на ее взгляд, совершенно некрасивую вещь, чтобы случайно не стать ее владелицей. Сейчас она не думала, что Агриппина с готовностью отдаст ей браслет сына.

– Я лишь надеюсь, что он не растратил всю подаренную богами удачу, – пробормотала Мессалина, как будто обращаясь к самой себе.

Она не могла увидеть, как Агриппина, стоя у нее за спиной, выставила вперед руку с растопыренными согнутыми пальцами, словно хотела, как кошка когтями, выцарапать ненавистные темные глаза.

Луций вернулся к малышу с Октавией. Женщины молча наблюдали за тем, как их дети играют друг с другом.

– Новость о твоем муже очень меня опечалила, – сказала Мессалина. – Ты потеряла второго так скоро после потери первого. Настоящая трагедия! Если такова фортуна твоей семьи, я бы не хотела, чтобы она хоть краем коснулась моей жизни.

– Это был печальный день, – вздохнула Агриппина. – Сильный, полный жизни мужчина в одно мгновение покидает этот мир. Хватило одной маленькой застрявшей в горле косточки. В дрожь бросает, лишь только вспомню. Какие мы все на самом деле слабые и беззащитные! Невидимая смерть нависает над нами в самые счастливые дни нашей жизни. Но, дорогая, кому, как не тебе, знать об этом?

Мессалина смутилась, и Агриппина, наклонившись к ней, понизила голос до шепота:

– Ты такая сильная и храбрая, моя дорогая. Стоишь здесь со мной как ни в чем не бывало. А я слышала, что Клавдий послал своих людей к твоему дружку. Как же его там? Память совсем плохая стала! Итал называл мне его имя, да вот из головы вылетело.

Мессалина покачнулась от ее слов и сделала шаг назад. Агриппина подумала, что эта распутница способна сорваться с места и выбежать из комнаты. Похоже, возлюбленный действительно был ей очень дорог.

– Я ничего плохого не делала… – сказала Мессалина.

Она взглянула на детей, не решаясь оставить их под присмотром женщины, которую считала врагом, но ей отчаянно хотелось как можно скорее убежать отсюда прочь.

– Конечно, я это знаю! – ответила Агриппина. – Кто же станет винить тебя за то, что ты в темные времена искала утешения в объятиях другого мужчины? Возможно, Клавдий из тех, кому все равно, кто возлежит с тобой в кровати. Он так занят своими свитками и планами будущей кампании, уж я-то знаю. И раз так, поверь, Мессалина, ты счастливая женщина. Большинство мужчин ревнивые… и от ревности способны на всякое насилие. Если бы мой Итал хоть раз увидел, что кто-то из служащих у императора на меня пялится…

Мессалина вскрикнула, вернее, коротко и на высокой ноте взвыла, как кошка, которой наступили на хвост, и стрелой вылетела из комнаты.

Агриппина торжествующе смотрела ей вслед.

– Беги, тупица, он тебя заждался, – пробормотала она.

Заметив, что сын внимательно на нее смотрит, она снова села рядом с ним на ковер.

Самый маленький, Тиберий, увидел, что мама ушла, и принялся плакать. Агриппина взяла его на руки, стала укачивать, но он никак не успокаивался.

* * *

Мессалина была почти уверена, что это ловушка. Она чувствовала неприязнь Агриппины, или та просто получала удовольствие, ставя ее в зависимое положение. Мессалина не могла винить ее за это. Что может быть хуже нападения на ребенка? Неудачная попытка. Мессалина прекрасно понимала: если Агриппина догадалась, кто за всем этим стоит, обратной дороги нет, теперь она до конца жизни ее непримиримый враг. И если она только начала что-то подозревать, это ничего не меняет. Если бы Мессалина была на ее месте, она бы сделала все возможное и невозможное, но уничтожила бы того, кто покусился на жизнь ее сына.

Когда Мессалина дошла до внешних границ императорского дворца, за ней последовали два преторианца. Она хотела отказаться от их сопровождения, но это выглядело бы странно, да она и не была уверена в том, что они ей подчинятся. После наступления темноты жена императора не могла выходить в город одна. Ночь прятала ее, скрывала от чужих глаз ее страхи, а ее муж спустил бы шкуру с любого, кто посмел бы причинить ей боль.

Когда подали карету, Мессалина начала нервничать, потому что это означало промедление, которое она не могла себе позволить, и слуг, а они будут сплетничать и обязательно о ней доложат. Мессалина приказала ехать к Театру Помпея. Они с Виницием встречались там десятки раз, на том самом месте, где был убит Юлий Цезарь, великолепный олень, загнанный и растерзанный ничтожными псами. Там она оставляла личных слуг ожидать снаружи, а сама имела возможность затеряться в арочных проходах и наконец выходила к маленькому домику всего в одной улице от театра… И там оказывалась в объятиях любимого мужчины.

Карета медленно катила по брусчатой мостовой. Мессалина злилась, кучер щелкал кнутом, расчищая себе дорогу, но ехал все равно медленно, потому как вез важную особу. Поездка через город не растрясла бы Мессалину, но она чувствовала, как внутри нарастает тревога. И уж точно бегом она бы добралась быстрее, чем на этой еле ползущей повозке.

Его, конечно, этим вечером в театре не будет. Мессалина была крайне осторожна и, если они оказывались рядом в публичном месте, старалась даже не встречаться с ним взглядом. В третью и двенадцатую ночь после полнолуния они могли укрыться в его маленьком домике. В эти вечера он приходил в театр и стоял в тени, ожидая ее. Понимал, что она должна соблюдать осторожность. Его ухаживания были на протяжении многих лет такими робкими, что могли ничем не закончиться. Пока Калигула все глубже погружался в безумие, они нашли утешение друг в друге – молодая жена Клавдия и главный картограф преторианцев.

Мессалина все еще помнила, как он улыбнулся, когда она впервые спросила его имя. Как он понял, насколько это чудесно и странно, когда между ними из ничего начало расцветать настоящее чувство.

Проходя по темным улицам, она понимала, что в обычный год никогда бы не осмелилась полюбить его. Но в правление Калигулы они жили в постоянном соседстве со смертью, нечто темное дышало им в затылок и в часы бодрствования, и по ночам. Некоторые сломались и навлекли на себя его гнев, некоторые просто зачахли. Еще больше людей вынуждены были принимать решения, которых никогда бы не приняли, если бы не годы постоянного напряжения, отчаяния и горьких слез.

Мессалина говорила себе, что все