Нерон - Конн Иггульден

но было уже поздно. Она изо всех сил вцепилась в поворотный руль. Галера врезалась в берег. Это было не то столкновение, которого она ожидала. Острый киль, рассекая гальку, отбрасывал ее назад. Галера задрожала, некоторые попадали с ног. Но тяжелый корабль из дерева и бронзы, да еще с сотнями людей на борту, неуклонно двигался вперед, и даже берег мог его только замедлить.

Ошеломленная Агриппина наблюдала за тем, как галера все выше и выше поднималась на берег, пока наконец не остановилась. На мгновение воцарилась тишина, а потом раздался громкий скрип, и галера начала накреняться. Преторианцы, гребцы и вся команда торжествующе завопили, только когда поняли, что галера не завалится на бок и не выбросит их всех на берег.

Клавдий жестом приказал отвязать себя от поручней. Он откинул волосы со лба, и Агриппина увидела, что оттенок его лица снова стал нормальным.

Он заметил, что она вопросительно на него смотрит, и мрачно кивнул в ответ.

– Здесь есть д-дорога, ведет на север. Решил, она п-послужит моей цели лучше, чем галеры. П-пока доберемся, разомнем ноги, а т-там возьмем лошадей. Не сомневаюсь, так б-будет быстрее, чем морем.

У Агриппины нашлось что сказать в ответ, она даже не подбирала слова.

– Признаюсь, конец этого плавания – большое облегчение для меня. Я вижу, что ты снова полон сил, а вот у меня желудок еще бунтует. Не думаю, что выдержала бы еще неделю на борту, о двух месяцах я даже не говорю.

Слова Агриппины заставили Клавдия мгновенно забыть о том, что он все плавание был привязан к поручням на корме.

Он широко улыбнулся:

– Я рад, что смог облегчить твое п-положение, Агриппина. Какой смысл быть императором, если мир не п-подчиняется моим приказам?

Агриппина кивнула. Клавдий не был внешне привлекательным или физически сильным мужчиной. И насколько могла судить Агриппина, храбрецом он тоже не был. Однако при этом Клавдий проявлял непомерное тщеславие. Просто невероятно. Казалось, он ожидал, что она поверит в его обоснование выбора этой бухты из-за близости к какой-то там дороге. Но Агриппина продолжала улыбаться. Если она чему-то и научилась в своей жизни – так это льстить власть имущим. Клавдий мог быть безжалостным, но он не Тиберий.

Усилившийся ветер начал трепать мокрое платье Агриппины, она задрожала от холода. Дядя не был таким, как ее брат, который, обезумев от горя и пережитых в юности ужасов, превратился в настоящее чудовище. Клавдий подошел к Агриппине и сам стал развязывать узлы на веревке, которая все еще не давала ей двинуться с места. Узлы покрылись соленой коркой, но у Клавдия были тонкие проворные пальцы ученого мужа, и он отлично справился.

В знак благодарности Агриппина дважды легонько погладила его по предплечью.

Он счастливо улыбнулся:

– Отсюда д-до Лугдунума[10] неделя пути, не больше. Мы высадились в п-прекрасном месте, Агриппина. На востоке – высокие горы. Когда д-доберемся до дороги, я найду для т-тебя карету, дорогая. И вы с Луцием сможете отдохнуть.

Императора с племянницей с помощью лестниц и канатов аккуратно опустили на берег, где их уже ожидали преторианцы.

Луций слез с мачты. Он запыхался и был в полном восторге от всего, что пережил и увидел. Мальчишка улыбался во весь рот и без умолку болтал. Агриппине захотелось его придушить, но даже Клавдий, слушая сорванца, улыбался… хотя, возможно, улыбался он потому, что его наконец больше не тошнило.

Агриппина оглянулась на три приставшие следом за ними к берегу галеры. Люди спокойно, в строгом порядке выгружали снаряжение на берег.

– Галеры поплывут дальше без нас? – спросила она Клавдия.

Император кивнул:

– Я переговорю с капитанами, д-дорогая. Они встретят нас на б-берегу Галлии. Чтобы п-переправиться через пролив, мне потребуются все суда д-до единого.

Агриппина постаралась не показать, как она разочарована. Она любила лошадей, но путешествие, которое по милости Клавдия ей предстояло, наверняка будет пыткой по сравнению с плаванием на галере, и плевать на бунтующий желудок. Она была уверена, что еще день-два, и желудок бы унялся. А Клавдий смотрел на нее и ждал, когда она что-нибудь скажет.

Но обсуждать или возражать было нечего. Ее место рядом с императором, и чем ближе, тем лучше.

– Я так рада снова ступить на сушу, – сказала она. – Думала, умру на этой галере.

– Да, женщины бывают д-довольно хрупкими, – заметил довольный собой Клавдий. – Но я о тебе п-позабочусь. Ты в этом п-походе под моей опекой. В конце концов, ты – м-моя семья.

Агриппина улыбнулась, а сама попыталась представить, сколько бы времени прошло, прежде чем одна только ее болезнь заставила бы Клавдия изменить проложенный им же самим маршрут.

Она протянула руку и в который уже раз коснулась его плеча:

– Тогда вперед, показывай дорогу.

Но, несмотря на свой же призыв, Агриппина первой зашагала вверх по берегу, оставив Клавдия позади.

– Луций! – не оглядываясь, позвала она сына. – Догоняй! Нас ждет… великое приключение.

Последнюю фразу Агриппина процедила сквозь зубы, как будто обращаясь к самой себе. Во рту появился сладковатый привкус, и она чуть не сплюнула.

* * *

К заходу солнца было восстановлено некое подобие порядка. Следом за Клавдием на берег высадились две когорты преторианцев, тысяча человек его личной охраны. Все они маршировали в направлении дороги так, словно хотели сравнять с землей и подчинить себе прибрежные дюны.

Далее в разных направлениях были посланы гонцы с вестью о прибытии императора в Галлию и приказами доставить в его месторасположение лошадей и припасы. Помогло то, что они высадились на заселенной территории империи. Дальше Галлии римской провинцией была только Испания.

Дороги здесь были хорошими, с дренажными канавами вдоль обочин. Через каждые двадцать пять миль были организованы перевалочные римские пункты. По пути можно было заехать в небольшие, но вполне приличные поселения или города, чтобы пополнить припасы.

Агриппине предложили на выбор несколько лошадей, и она взяла малорослую. Эта маленькая выносливая кобылка могла скакать весь день напролет и, казалось, не знала усталости. Но когда мать предложила Луцию сесть у нее за спиной, он закатил такую истерику, что ей стало за него стыдно. Даже некоторые преторианцы покраснели, но ему было уже все равно. После такого позора Агриппина готова была отправить сына пешком через всю Галлию. Но Клавдий предложил Луцию мерина, поменьше других в холке, и Агриппине ничего не оставалось, кроме как с улыбкой принять предложение императора.

Луций весь следующий день настороженно наблюдал за матерью (уж он-то знал ее лучше императора) и вел себя хорошо, потому как прекрасно понимал, что мать при первой же возможности с удовольствием