Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

с ее порогами и непрерывным встречным течением требовалось, по крайней мере, двадцать тысяч гребцов, которые преодолевали бы расстояние в несколько стадий в день. Только Александру удалось проплыть вниз по течению, но проплыть вверх по течению не удалось еще никому…

В ту ночь, чувствуя тяжесть на душе, Юлиан рано удалился в палатку. Мысль, что нужно отдать приказ об отступлении всего в двух километрах от Ктесифонта, не давала ему покоя. Стало быть, завоевание могущественной Персии так и останется неосуществленной мечтой его жизни, а желание оставить в памяти потомков свое имя, которое было бы связано с этим великим деянием, оказалось самообманом? Конечно же, мстительный Марс обратился против него. Трагическая ирония судьбы: его легионеры празднуют захват богатой добычи, а он обдумывает, как им избежать разгрома! Действительно, легендарный Сизиф с его тщетным трудом символизирует безвыходность человека, который пытается превзойти самого себя, тогда как боги без него решили о его будущем… Нет сомнений, что каждого борца ожидает некий Кавказ: его «Кавказом» отныне и впредь будет его престол… Поскольку до сих пор он жил более в мечтах, чем в действительности, несомненно, ему останутся только воспоминания! О, ужасная жизнь, облаченная в порфиру! Юлиан вскочил с ложа. В палатку проникал горячий воздух. Он откинул полог. Было невыносимо душно. Небо было густо усеяно звездами.

Юлиан позвал Анатолия, чтобы тот сопровождал его на прогулке. От трибуна несло вином. Тихо разговаривая, шли они по переходам лагеря. У большинства шатров, освещенных факелами, легионеры играли в кости или рассказывали друг другу о том, как захватывали добычу, попивая сладкое вино Ассирии. «Тебя что-то удручает, август?» – спросил Анатолий. Тот, словно возвратившись из какой-то дали, резко остановился и посмотрел на спутника. В свете звезд прекрасное смуглое лицо трибуна выглядело усталым. «Твоя бессонница продолжается?» – спросил Юлиан. «Да, август. Потому я и пью…». Юлиан потрепал его по плечу. «Думаю, Анатолий, что самая трагичная минута для человека та, когда он везде икал, но нигде не нашел… Тогда его лицо, несомненно, будет отражать некую святость – от великой боли открытия, что он – всего-навсего некое беззащитное существо в руках божьих, словно щепка в волнах Евфрата… Хотел бы я оказаться рядом с Александром, чтобы увидеть выражение его лица в те дни, когда он принял решение вернуться в Персию из глубин Индии, как того желала его армия. На предшествовавшем этому решению совещании почти все представители войска отказались продолжать поход. При этом стратег Кен, выражая общее желание, завершил свою речь, как сообщает Арриан, следующими словами: «Царь, если что хорошо, так это благоразумие в счастье»… Я же, Анатолий, не насладился еще счастьем претворить мечту в действительность, как это почти удалось Александру, чтобы полководцы мои советовали мне придерживаться благоразумия: я нахожусь только у врат Персии, тогда как Александр завоевал ее… О, как хотелось бы мне находиться рядом с ним, чтобы видеть выражение его лица в течение тех трех дней, когда он старался принять в своей палатке решение, возвращаться ли из страны Сопифа и Фегея у устья Инда, откуда ему оставалось всего двенадцать дней пути до Ганга, бывшего пределом его мечтаний, если, конечно, существует предел мечтаний, Анатолий… “Natura deficit, fortuna mutatur, deus omnia cernit” – слова эти велел вырезать на своем перстне один из самых благородных Антонинов, которого я особенно люблю, – мудрый Адриан…».

Когда они чуть позже прощались на ночь, Юлиан пристально посмотрел в глаза офицеру своей гвардии и сказал: «Заклинаю тебя именем Юпитера, Анатолий: куда бы тебя не занесла судьбы, вернись в Маогамалку и возьми в жены гордую персиянку. Если она родит тебе мальчика, ты сделаешь из него доблестного гражданина Рима, который в противном случае станет его врагом. И, кто знает… Итак, завтра произойдут важные события».

Почти всю ночь август не смыкал глаз в своей палатке, обдумывая принятое решение. Утром он велел трубить в трубы, созвал советников и объявил им, что армия двинется быстрыми переходами вдоль Тигра через Армению во избежание окружения в Ассирии. Флот надлежало сжечь, чтобы корабли не достались врагу, поскольку на них было невозможно переправить войско по бурной реке. Командующий арьергардом Аринфей должен был выжечь все посевы на плодородных землях, чтобы враги не могли следовать за римлянами по пятам. Это дерзкое решение захватило врасплох и напугало военачальников. Только Юлиан знал, что дерзость эта стоила ему многих часов мучительных раздумий. Предводитель флота Луцилиан просил сохранить хотя бы сто боевых кораблей. Юлиан согласился только, чтобы двенадцать небольших судов поставили на колеса для наведения понтонных мостов, потому что только так двадцать тысяч легионеров могли легко передвигаться по вражеской стране. Впрочем, с минуты на минуту ожидали подхода Прокопия и Арсака, которые должны были усилить армию…

Воистину трагично было зрелище сожжения флота почти в тысячу сто судов, нагруженных припасами и осадными машинами. Молча наблюдавшая за этим сожжением армия смотрела, как ее лишают безопасной переправы по воде в разгар знойного персидского лета. Тем не менее, зная, что мудрый август, которого всегда осеняли счастливые мысли, не мог принять неразумного решения, армия не решилась выразить возражения. Молчал даже царевич Ормизд, который в конце концов мог бы высказать противоположное мнение, зная местные условия. В ту же ночь корыстолюбивые арабы во главе со своим вождем Авраамом, примкнувшие к римлянам только с целью грабежа Ктесифонта, тайком покинули лагерь. Несколько дней назад в лагере появился знатный перс весь в крови от пыток, которым подверг его Шапур за то, что тот осмелился предложить (после поражения на Тигре) помириться с римлянами. Ормизду, который после краткого допроса удостоверил его личность, перс пообещал помочь легионерам во время отступления. Таким образом, армия была вынуждена довериться вражеским проводникам или подозрительным перебежчикам…

На расстоянии тридцати километров от Ктесифонта, легионеры оказались среди иссушенных зноем равнин и безрадостных гор. Тогда римляне поняли, что, окажись они в окружении врага, возможности отступать через Тигр не будет. Когда проводники признались под пытками, что завели войско в западню, Юлиан немедленно послал арьергарду приказ постараться спасти то, что осталось от флота. Однако было уже поздно. От тысячи ста кораблей осталась обуглившаяся древесина. Уцелело только двенадцать небольших судов, сохраненных по просьбе Луцилиана, но они не могли обеспечить двадцатитысячную армию. Тогда Юлиан отдал приказ двигаться плотным строем. Обильная провизия, добытая в пути, служила некоторым утешением. Когда до слуха императора доходило сетование на его бессмысленное решение уничтожить флот, он отвечал, что теперь, когда армия собрана в единый корпус, он мог легче контролировать ее