Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

class="p1">Стоявшие у палатки легионеры прислушивались, желая услышать его последние слова. Рыдания разрывали им грудь. Некоторые заглядывали внутрь палатки, затем поворачивались и рассказывали другим о происходящем. Дыхание августа стало тяжелым. В какой-то момент взгляд его остановился на префекте Саллюстии. Улыбкой Юлиан выразил свое удовлетворение тем, что видит его в пыли длительной битвы. Вдруг он обеспокоился и спросил: «Где Анатолий?». Префект помолчал немного, а затем ответил: «Он блажен»… Юлиан понял, что ответ этот означал: «Он умер». Забыв тогда о собственной участи, он зарыдал. Никто не мог удержаться от слез. Юлиан снова попросил присутствующих не скорбеть о нем. («Стыдно скорбеть об императоре, если он соединяется с солнцем и звездами».).

Максим, выйдя вслед за Орибасием из палатки, спросил его, возможно ли, что август выживет, благодаря своему крепкому организму. «Человек не может жить без печени…», ответил тот. Юлиан попросил, чтобы ему положили выше голову. Дыхание его прерывалось. «О выборах нового императора умолчу из осторожности, чтобы по неведению не обойти человека достойного и не подвергнуть величайшей опасности того, кого сочту подходящим, если предпочтение будет отдано другому. Но, как верный сын родины, желаю вам найти после меня хорошего правителя», – сказал он, а затем обратился к теургу: «Стало быть, Максим, ты был прав, утверждая недавно, что дух торжествует в тот миг, когда покидает свою бренную оболочку – плоть, чтобы соединиться со звездным огнем…». Софист, не переставший рассуждать о жизни после смерти (чтобы не дать говорить августу), взмахнул руками, делая красноречивый жест, словно прощаясь со своим учеником: «Тебя ожидает твой царственный отец – Гелиос…», – сказал он со слезами на глазах. Посеревшее лицо умирающего тут же озарилось неким светом, едва он услышал слова учителя. Максим подошел ближе и коснулся его бледной руки: она была холодна. Тогда Юлиан попросил, чтобы его личное имущество было поделено между его близкими друзьями.

Стоя в углу палатки, более сдержанный, чем другие, склонный к рассуждениям ученик Либания Аммиан Марцеллин, которого длительная служба в армии научила, что смерть доблестного воина – нечто более, чем вероятное, наблюдая за медленным угасанием жизни в теле августа, размышлял: «Вот умирает правитель, которыйблагодаря славным делам и врожденному величию может быть причислен к героям. Если, действительно, как полагают, существуют четыре главные добродетели – умеренность, мудрость, справедливость и храбрость – и примыкающие к ним внешние свойства – щедрость, удачливость, сила власти и знание военного дела, – то император все их вместе и каждую в отдельности с великим усердием воспитывал в себе. Он мог бы повторить слова Александра: «Мои друзья – мое богатство»…

Аммиан внимательно следил за происходящим. Приск толковал императору оракул Гелиоса, а тот слушал, пребывая в полной безмятежности: «Когда ты покоришь персов своему скипетру, оттеснив их мечом до Селевкии, то вознесешься на Олимп в сияющей колеснице, которую будет двигать буря своими вихрями. Освободившись от страданий смертной плоти, ты достигнешь в эфирном сиянии чертогов отца своего Гелиоса, которого ты прогневал тем, что пытался вселиться в человеческое тело…». Юлиан попытался было погладить левой рукой свою русую бородку, словно желая убедиться, что ощущает еще прикосновения. «Умереть молодым – привилегия, которую боги часто даруют в награду за высокую доблесть… Вам, конечно же, известно, что своей целью я ставил смягчить ваши труды и воздерживаться от испорченных привычек правителей и растраты государственных денег. Когда родина призвала меня спасти ее, я был готов служить ей…».

Вдруг рана его, о которой словно забыли, стала обильно кровоточить. Он задыхался и попросил пить. Его любимый слуга Эвгемер, неотлучно находившийся у изголовья, помог ему напиться. Едва смочив свои губы, Юлиан опустил голову и испустил дух. Это было на рассвете 27 июня 363 года. Ему было тридцать два года…

* * * * *

Известие о смерти Юлиана, несмотря на то, что легионеры ожидали этого, не смыкая глаз у его палатки, потрясло армию, словно внезапно налетевшая буря. Галльские ветераны оплакивали своего главнокомандующего, легионеры из Иллирии и Фракии – бесстрашного воина, и все вместе – строгого, но справедливого августа. Только христиане молча скрывали радость по поводу того, что гонитель их веры ушел, наконец, из жизни. Разговоры о ранении Юлиана не прекращались. Чья рука метнула роковое копье – перса или христианина? Была ли какая-то связь между неизвестным, убившим коня императора, и тем, кто нанес ему смертельную рану? Может быть, одно и то же лицо, сохраняя убийственное хладнокровие среди неистовства сражения, выжидало подходящего момента?

Однако тяжелое положение армии, оказавшейся в западне на высокогорьях Армении, не оставляло времени для подробного расследования и наказания виновного. Теперь всех заботил вопрос об избрании нового августа, который должен был спасти их из тяжелого положения. Кто же был «лучшим» в плеяде блестящих военачальников, который должен унаследовать престол «великого императора»? Поручив Прокопию (который между тем прибыл к армии вместе с Арсаком) сопровождать тело Юлиана для погребения в Тарсе, как того пожелал сам покойник, военачальники приступили к трудному делу выбора. Аринфей, Виктор и другие достойные военачальники, служившие в армии Констанция, желали, чтобы преемником Юлиана стал один из них, тогда как Невитта, Дагалайф и другие не менее значительные военачальники галльских легионов настаивали на том, чтобы нового императора избрали из их среды. Разногласия вели в тупик. Когда же было названо имя префекта претория Саллюстия Секунда, все согласились, что избрание его было самым разумным решением. Однако «превосходный» соратник Юлиана заявил, что недуги и преклонные годы не позволяют ему принять на себя исполнение столь ответственного долга. Тогда слово взял один из высших офицеров, известный своими мудрыми решениями: «Как бы вы поступили, если бы император, отлучившись, по обыкновению, поручил вести эту войну вам? Разве вы не отложили бы все прочие дела и не постарались бы сначала вызволить воинов из грозящей беды? Так делайте это и сейчас. Если же удастся нам увидеть Месопотамию, оба войска подадут свои голоса и изберут законного государя».

После шумных обсуждений и споров, последовавших за этими разумными словами, были выдвинуты кандидаты от обеих сторон, каждый из которых обладал особыми достоинствами. Наконец, большинством голосов предпочтение было отдано христианину Иовиану. Усматривая некую мистическую связь между его именем и именем Юлиана, различие между которыми составляла всего одна буква, легионеры восторженными криками утвердили этот выбор. Однако, увидав, что к ним приближается высокий сухощавый старик, согбенный годами и невзгодами, они испытали сильное разочарование. Старый начальник телохранителей Констанция, сопровождавший его тело в дальнем пути до Константинополя, не мог представить себе, что ему уготована судьбой власть