Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

сгорая от нетерпения услышать их толкования. Углубившись в соответствующую главу книги Тарквиния «О божественных делах», где шла речь о небесных явлениях, гаруспики посоветовали отложить всякие военные действия. Таков был совет, которого боялся Юлиан. Разве мог он, не сопротивляясь, встретить внезапное нападение неприятеля, которое станет роковым для его армии, оказавшейся в ловушке в логове врага? В конце концов, он был вынужден находиться в постоянном движении, чтобы добывать пропитание, поскольку голодные легионеры будут не в состоянии оказывать сопротивление врагу. Таким образом, несмотря на все свое суеверие, на рассвете 26 июня 363 года Юлиан распорядился продолжать поход…

Следовавший по пятам Шапур, видя, что сражения в открытом поле неизменно оканчиваются его поражением, обратился к тактике партизанской войны, чтобы постепенно, но непрестанно вредить римлянам. Эта тактика вызвала у римлян беспокойство. Вынужденные передвигаться, построившись прямоугольниками, чтобы защищать фланги в этих суровых местах, они оставляли пустые пространства между рядами. Готовые к отражению внезапного нападения из ущелий и с возвышенностей на протяжении всего дня, они не могли обеспечивать себя пропитанием. Тем не менее, в то утро, когда многочисленные силы персов напали на арьергард, легионеры подняли страшный шум, поскольку нападение происходило с обоих флангов одновременно. Узнав об этом, Юлиан немедленно поспешил на помощь. Поскольку император по нерадению не надел панциря (в спешке и из-за необычайно сильной жары), он схватил у какого-то лучника щит, чтобы прикрываться им. Впечатляющее появление императора верхом на коне вернуло легионерам чувство уверенности. Они неудержимо ринулись на персов. В эту минуту вестовой сообщил императору, что сразу же после того, как он покинул авангард, противник предпринял туда атаку со слонами. Когда Юлиан снова помчался туда, прикрытый только щитом, трибун Анатолий, видя, как тот скачет с раскрасневшимся лицом и обливаясь потом, крикнул августу, чтобы тот поостерегся, потому что стрелы и дротики градом падали вокруг. Когда Юлиан подъехал к авангарду, толпа катафрактариев обрушилась, словно тяжелая туча, на левый фланг, вынудив его отступать под их частыми ударами и ревом издававших тяжелый запах слонов. Появление императора снова подняло боевой дух римлян. Стараясь быть на виду у всех, Юлиан подбодрял солдат красноречивыми жестами и громкими призывами. Вскоре легкая пехота стала преследовать катафрактариев, убивая воинов и выводя из строя слонов, рассекая им жилы на ногах. К легким пехотинцам присоединились и всадники. Юлиан скакал во главе конницы, когда брошенное кем-то копье убило под ним коня. Всадник, помогавший императору сесть на другого коня, умолял его прикрыть себя доспехом. Юлиан не придал этому значения. Его порыв вызывал восторг у сражавшихся рядом. Даже христиане говорили, что «неверный сражается, словно архангел верхом на коне». В пылу боя Юлиан слышал голоса своих охранников, которые сражались среди прочих легионеров: эти голоса призывали его к осторожности, потому что к ним направлялся вражеский отряд. И, действительно, некоторые из персидских катафрактариев узнали Юлиана по золотому дракону, вышитому на его алом стяге, которое держал адъютант. Внезапно брошенное кем-то копье разорвало кожу на его правой руке, прошло через незащищенный бок и вонзилось в печень. Пытаясь в сумятице извлечь копье, Юлиан разрезал обоюдоострым кинжалом артерию на левом запястье. Кровь заливала его. Он без чувств свалился с коня. Находившиеся рядом воины подхватили его и унесли в лагерь. Орибасий извлек копье, делая вместе со своими помощниками все возможное, чтобы остановить кровотечение. Когда боль несколько унялась, Юлиан потребовал коня и оружие, чтобы вернуться в битву: страх, что его ранение может вызвать панику среди легионеров, оказался сильнее физического страдания. Однако из-за резких движений рана открылась снова. Кровь хлестала неудержимо. Остановившись, Юлиан спросил, где они находятся. «Во Фригии», – ответил один из адъютантов. Юлиан вздрогнул. Ему вспомнилось, как однажды во сне (накануне выступления из Антиохии) некий русокудрый юноша, печально глядя на Юлиана, тихо сказал, что его убьют во Фригии… Тогда Юлиан понял, что все кончено. Раздался его крик: «Ты убил меня, Гелиос!». Однако поскольку до слуха его доносился шум битвы, воин Юлиан сумел одержать верх над умирающим августом, который поддался малодушию.

Вопреки его опасениям, легионеры, узнав о смертельном ранении Юлиана, в отчаянии от того, что остались без полководца во вражеской стране, обрушились на персов, готовые умереть с честью. Пыль застилала им глаза, зной душил, голод превратил их в скелеты. Однако охваченные неудержимой яростью, римляне разили копьями без передышки, хотя вражеские стрелы висели над ними тучами. Тщетно ужасные катафрактарии (они казались призраками верхом на конях) и слоны, издающие рев и зловоние, пытались взять их в несокрушимое кольцо: только ночной мгле удалось остановить их порыв. Персы потеряли огромное множество воинов, в том числе пятьдесят сатрапов и знатных вельмож, а также двух выдающихся военачальников – Мерену и Ногодара. Последняя кровавая битва этого рокового похода дала возможность проявить доблесть римским военачальникам – Марцеллу, Сицинию Дентату и Сергию (Сергий получил двадцать три раны в разных битвах)…

Префект Саллюстий, прибывший к палатке августа, чтобы сообщить ему еще об одной победе увидел, как Юлиан с трудом говорит со своими учеными друзьями и адъютантами, который смотрели на него, не в силах вымолвить ни слова от волнения. Из-за кровотечения лицо его уже приобрело пепельный оттенок мертвого. Он прилагал огромный усилия, пытаясь совладать с болью. Орибасий, лицо которого выражало полное отчаяние, то и дело подносил воду к его дрожавшим от сильного жара губам. Либаний (в своей знаменитой «Похоронной речи») сравнивает невозмутимость Юлиана с невозмутимостью предсмертных часов Сократа. Аммиан Марцеллин, находившийся тогда в палатке, сохранил нам его «апологию»: это было повиновение сильного мужа воле божества. («Ныне наступил назначенный срок, и я, как честный должник, верну природе свою жизнь, раз она ее требует».) Юлиан просил друзей не скорбеть о нем, поскольку его ожидала лучшая участь. («Я хорошо усвоил главную философскую мысль о том, что дух выше тела, и понимаю, что надо радоваться, а не огорчаться, когда лучшая часть отделяется от худшей».) Он уходил из этой жизни со спокойной совестью, зная, что как правитель исполнил свой долг. («Гражданскими делами я управлял с умеренностью, а войны начинал или отвергал, лишь рассмотрев все обстоятельства; впрочем, мудрое решение и счастливый исход отнюдь не всегда одно и то же, ибо успех решают высшие силы».) Он был благодарен божеству за ту смерть, которую оно послало ему. («И я благодарен предвечному божеству за то, что ухожу из жизни не жертвой тайных козней или тяжкого и длительного недуга, умираю не смертью преступника, а заслужил достойную кончину в сиянии славы на полпути жизни».)