Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– А что скажет мама, если мы пропустим ужин?

– Да ладно! Чтобы что-то сказать, ей сперва надо заметить, что нас нет.

– Сисси. – Его голос прозвучал неожиданно строго.

– Хорошо, хорошо, не буду. Просто хотелось хоть один вечер провести не на ферме младенцев. Немножко побыть дома.

Он кивнул, и я прочитала на его лице некоторое облегчение. Впрочем, может, мне показалось. Наверное, отец просто устал. Он вечно чем-то занят.

– Что ж, справедливо, – согласился он, еще раз глубоко вздохнул и поднялся. – Пошли домой. Покажешь, где лежит молоток.

Я встала, завязала свитер на талии и собрала учебники.

– Я получила еще одно письмо от Сильвии, – сообщила я.

– Еще одно? Похоже, этой девочке время некуда девать.

Он протянул руку и забрал у меня учебники. Мне это не нравилось, но, начни я возражать, будет еще хуже. Он решит, что я считаю его слабаком.

– Что нового в Испании? – спросил он.

– Да ничего, – ответила я. – Еще немного, и я окончательно пойму, что Испания – самое скучное место в мире.

Мы зашли в дом за молотком, и я сразу догадалась, что здесь побывала мать. На кухонном столе лежала сложенная юбка, а рядом с раковиной – новый кусок светло-желтого туалетного мыла. Она по-прежнему время от времени приходила, причем почти всегда, когда точно знала, что нас нет дома. Она любила оставлять какие-нибудь маленькие подарки: яблоки, посудное полотенце, журналы. Папа сразу это замечал. И почему-то видел в этом добрый знак.

– Примерь. – Он протянул мне юбку – короткую, фиолетовую, со встречными складками. Она сама ее сшила. – Красивая.

– Никогда не надену этот цвет. – Я забрала у него юбку и положила обратно на стол.

– Этот цвет тебе идет. – Он провел рукой по ткани, как будто гладил спящего кота. – И она сама ее сшила.

– Сшила и сшила, – пробурчала я и открыла холодильник, ничего не собираясь из него доставать.

– Будь доброй девочкой. – Отец не приказывал, а просил: будь доброй со своей матерью.

В сложной отцовской системе бегства от реальности мы с мамой мирно сосуществовали. Тогда он мог верить, что мы нормальная счастливая семья, временно живущая в разных домах.

– Я и так добрая. – Я захлопнула дверцу холодильника. – У нас пусто. Отвезешь меня в магазин?

– Мне надо на работу. – Он помахал молотком. – Поужинаем с тобой в другой раз. А сегодня поедим в гостинице.

Я почувствовала, как у меня портится настроение, и решила не отступать.

– Нет, – сказала я. – Схожу в гостиницу и возьму продукты взаймы. Хочу что-нибудь приготовить.

Он вздохнул и сунул молоток в нагрудный карман комбинезона.

– Поступай как знаешь. – Он улыбнулся и погладил меня по голове.

Отец настолько возвышался надо мной, как и над любым другим человеком, что в его жесте не было ни намека на снисходительность. Просто он всегда смотрел на твою макушку и относился к ней с нежностью.

– С тобой все хорошо?

– Конечно!

– Ладно, я буду дома к шести.

Он вышел в кухонную дверь и пошел через луг. В солнечном свете его седые волосы выглядели жесткими и колючими. Я опять слишком коротко его постригла.

Я зашла к себе в комнату и примерила юбку. На самом деле она мне понравилась. По крайней мере, мать понимала, какой длины должны быть юбки. Стоя перед зеркалом, я пыталась разглядеть в себе то, что заподозрила Лорен. Я повернулась боком, туго натянула юбку на животе и скосила глаза – так далеко, что испугалась и зажмурилась. Потом сбросила обувь и забралась на кровать, чтобы увидеть себя в зеркале целиком. Я искала сходство с матерью – в линии скул, большом рте и длинных ногах. Но я могла бы изучать себя хоть день напролет, все равно не нашла бы ни одной общей черты. Как-то, когда мне было двенадцать, я обвинила родителей в том, что они мне не родные. Я сочинила целую историю: она не могли иметь ребенка и сблизились с одной из здешних девушек, которая умерла в родах, но перед смертью упросила моих родителей удочерить меня. Моя родная мать умерла на руках той, которая меня выкормила. Или не выкормила, что вполне вероятно. Я воображала свою покойную мать: не слишком высокая и, как и я, кожа да кости. У нее мои грязно-русые волосы, бледная кожа и слегка неправильный прикус. Она хорошо танцевала, хотя была застенчивой. Я представляла себе, как она переживала бы, узнав, что женщина, которой она доверила свою дочку, меня бросила.

Несколько месяцев я предавалась фантазиям на эту тему, сама в них поверила и предъявила свою историю родителям. Мать отодвинула стул от стола и молча вышла из кухни. Отец так побледнел, что у меня не осталось сомнений: я все правильно угадала.

– Я права, – сказала я, пока матери не было.

– Конечно же нет, – беспомощно возразил он.

Через несколько минут мать вернулась и швырнула на стол лист бумаги.

– Свидетельство о рождении, – деловым тоном провозгласила она. – Доказательство.

Я внимательно прочитала каждую строчку. Имя матери: Марта Роуз Эббот. Имя отца: Уилсон Юджин Эббот. Мое имя: Сесилия Хелен Эббот.

– Хелен – дурацкое имя, – выпалила я в ярости.

Я только что лишилась выдуманной умершей хорошей матери, как будто ее убили прямо при мне.

– Хелен – имя моей матери. – Она сложила документ и убрала в карман фартука.

Я повесила юбку в шкаф и снова натянула джинсы. Потом пошла в «Святую Елизавету». Мы с отцом протоптали дорожку между нашим домом и гостиницей и, словно козы, десятки раз в день ходили туда-сюда. Иногда меня злил вид луга, перечеркнутого вытоптанной полосой, и я намеренно ступала по траве на два метра правее или левее.

Я вошла через кухонную дверь, чтобы не встречаться ни с кем из девушек. Мне не хотелось их видеть. Сестра Эванджелина в одиночестве восседала в большом кресле рядом с плитой. Из подлокотников, там, где ткань протерлась, торчали желтые клочья набивки. Скоро станет слишком жарко, и отец перенесет кресло к открытому окну, а в июле и августе, когда настанет нестерпимый зной, поставит его поближе к большому встроенному холодильнику. «Я – как комнатное растение. Меня надо прятать от прямых солнечных лучей», – говорила сестра каждый раз, когда отец поднимал кресло вместе с ней и перетаскивал в более удобное место.

Недалеко от этого кресла стояло, прислоненное к стене, еще одно – складное на колесиках. Его доставили сюда недавно. Сестра могла ходить, но не слишком долго, однако наотрез отказывалась постоянно сидеть в кресле на колесиках – боялась, что ее