Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– Я долго считала, что помню, но сейчас, если не хочу врать, должна ответить, что нет.

В своей машине мать разговорилась.

Может, у науки есть какое-то объяснение этому, но для меня оно осталось загадкой. Она молчала в грузовике отца и в «универсале» монахинь. Она молчала в автобусах. Но в этом голубом «Додже Дарте», который принадлежал ей и только ей, она чувствовала себя как дома. Она подогнула под себя ноги. Потом даже закинула одну на панель и немножко подержала ее там. Она улыбалась, потягивалась и говорила все, что приходило в голову. Машина была ее настоящим домом; в нашем доме мать всегда была как будто чужой.

Я продолжала крутить руль, и материнский дом на колесах описывал медленные круги. Мне понравилось водить машину, господи, как мне понравилось. Я бы с наслаждением каталась тут целый день.

– На сегодня, пожалуй, хватит, – сказала мать.

Я свернула к гаражу и, едва дыша, загнала в него машину. После того как она целой и невредимой заняла свое законное место и я повернула ключ зажигания, все вернулось в привычную колею.

– Пора готовить ужин. – Мать посмотрела на часы. – Я и не заметила, что уже так поздно.

– Лучше поздно… – Я вышла из машины и захлопнула дверцу.

Я ждала, что она что-нибудь добавит. Не знаю, что именно. Стоя в дверях гаража, она обернулась ко мне:

– Ну, ты идешь?

– Ага, – кивнула я и закрыла за нами дверь.

Мне было плевать, что все закончилось. Мне хватило. Я на такое и не надеялась.

Мать ушла, когда мне было десять лет. Или мы ушли. Не то чтобы кто-то специально так решил – все случилось само собой. Сначала мы втроем перебрались в дом Джун. В первую ночь, когда я ложилась спать, родители сидели в гостиной, а когда я проснулась, там остался только отец.

Мы долго притворялись, что ничего в нашей жизни не изменилось. Каждое утро мать шла на кухню «Святой Елизаветы» и готовила завтрак для нас и для всех остальных. Поначалу она придумывала разные предлоги, чтобы держаться от нас на расстоянии. Например, ей надо собрать еще какие-то вещи, или в новом доме ей плохо спалось, или она придет в пятницу, нет, в понедельник, нет, на следующей неделе. Первое время она часто бывала в новом доме. Возвращаясь из школы, я видела, как она моет плиту или вешает занавески, которые сама сшила.

– Провозилась допоздна, – говорила она. – Там и заснула.

Швейная машинка стояла в старом доме. Мать предпочитала ночевать с ней, а не с нами.

Но шло время, и становилось ясно, что она не вернется. Она перестала даже искать себе оправдания. Пару раз я ходила ночевать к ней – как к подружке или дальней родственнице. Я складывала в магазинный пластиковый пакет сменную одежду и зубную щетку и шла в дом, где мы прожили столько лет. Но это не сработало. Мать вела себя точно так же, как раньше, хотя я неизвестно почему ждала, что все будет по-другому. Что она предложит мне лечь в одной комнате с ней и расчешет мне на ночь волосы. Но она возвращалась поздно, листала свои поваренные книги и составляла меню. Иногда могла оторваться и спросить: «Как по-твоему – что лучше приготовить на гарнир, морковь или восковую фасоль?» И, услышав ответ, возвращалась к рецептам.

Я ложилась спать в своей бывшей комнате, но не спала. Я думала о папе, который сидит один в новом доме. Я чувствовала его грусть – в темноте она тянула ко мне руку через луг. Я злилась на него даже больше, чем на мать. Почему он ничего не скажет – ей, или мне, или все равно кому? Почему не спросит прямо: «Роуз, ты нас бросила? Ты больше не вернешься? Я хочу знать». Он должен был объяснить мне, что она ушла насовсем, и избавить меня от пустых надежд. Но он ничего не сделал. Просто отошел в сторону. Он отпустил ее.

Вскоре я простила его, правда молча. Я поняла, что на мать бесполезно давить. Никто ни к чему не мог ее принудить. Если бы он начал донимать ее вопросами, все стало бы только хуже. Она бы пристально посмотрела на него и тут же отвела глаза. Или сразу отвернулась. Лучше было просто надеяться. Как ни странно, тогда было неплохое время, потому что нас не покидало ощущение, что она где-то рядом, рукой подать, как скорое процветание или близкое Рождество.

Вечером, после ужина у нас дома, я спросила отца:

– Ты когда-нибудь ездил на «додже»?

– Конечно, – откликнулся он. – Пару раз. Когда грузовик был в ремонте. И потом, когда отгонял «додж» на покраску и на нем же вернулся.

– А ты когда-нибудь ездил на нем вместе с мамой?

– Возможно, – после минутного размышления сказал он. – Сразу и не вспомнить. А почему ты спрашиваешь?

– Она учит меня водить, – ответила я, сидя на подлокотнике дивана. – Сама не знаю, почему я тебя спросила.

– Господи, учит водить! – Он покачал головой. – С ума сойти.

Я посмотрела в окно. Свет в доме на том конце луга не горел. Наверное, она еще в «Святой Елизавете». Иногда, если сестра Эванджелина плохо себя чувствовала, мать на всякий случай спала на раскладушке в соседней комнате.

– Ты знал, что ее отец погиб?

– Отец твоей матери?

– В автомобильной аварии, – уточнила я.

Я спрыгнула с подлокотника и села рядом с папой. У меня было чувство, что я сплетничаю, повторяю подслушанные где-то подробности любовных похождений кинозвезды.

– Она мне сегодня рассказала, когда мы ехали в машине. Он погиб, когда она была совсем маленькой. Она его даже не помнит.

– Нет, – медленно произнес отец. – Она никогда мне этого не говорила.

И тут меня вдруг обожгла мысль: мать была красивой и молодой, а отцу уже исполнилось шестьдесят. Я всегда думала, что он ждет, когда она к нему вернется, но, возможно, я ошибалась. А может, он никогда по-настоящему не верил, что она с ним? Может, он считал ее уход неизбежным, а время, проведенное с ней, счастливой случайностью? Ему крупно повезло – она появилась в его жизни. Еще я поняла, что зря сказала ему насчет ее отца. Подчеркивая, что он чего-то о ней не знал, я делала только хуже.

– Ладно, не важно, – бросила я. – Просто подумала, что тебе может быть интересно.

– Грустная история. – Отец повернулся и посмотрел в окно, как минутой раньше смотрела я, – ему хотелось убедиться, что