Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

а потом вернулась к стойке, выписалась и всю ночь гнала домой. Глупо, конечно, потому что я жутко устала, пока добиралась до Кармела. Но я все время вспоминаю этот гостиничный номер. Очень симпатичный. Кровать стояла у окна, и можно было поднять жалюзи и любоваться океаном. Кармел-у-моря – вот полное название этого городка. Ты когда-нибудь задумывалась, почему одни вещи помнишь очень хорошо, а другие не помнишь вообще?

– Еще бы, – подтвердила я, хотя никогда не задавала себе таких вопросов.

– Ты начала расспрашивать меня про отца, вот я и подумала… Его я не помню, а этот гостиничный номер, где восемнадцать лет назад провела пять минут, могу описать в мельчайших подробностях. Деревянный пол, на нем – синяя циновка; латунная кровать под белым синельным покрывалом. Двенадцатый номер. Почему, интересно, я все это помню?

Мне показалось, что ей правда интересно услышать от меня ответ, но я не знала, что сказать, и пробормотала:

– Может, потому, что тебе там было хорошо?

– Да. – Она смотрела в окно. – Мне там было хорошо.

Некоторое время мы молчали. Я подозревала, что наше сегодняшнее занятие скоро закончится, а завтра, возможно, вообще не состоится. Но я надеялась узнать что-нибудь еще.

– Пожалуй, хватит кружить по лугу, – решила мать. – Пора двигаться дальше.

– А куда? – Я затормозила и повернулась к ней.

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Да и какая разница? Давай-ка выберемся на дорогу.

– Поедем по дороге?

– Почему нет? – Она наклонилась ко мне, но так неожиданно, что я отпрянула. – Господи, какая ты нервная! – Она заправила мне за ухо прядь волос.

Я направила машину на грязную дорогу, ведущую от дома матери к «Святой Елизавете». Дальше она выходила на Грин-Ривер-Паркуэй. Мы проехали мимо отца, и я помахала ему в открытое окно.

– Я веду машину, пап! – крикнула я, и он тоже помахал мне.

Возле «Святой Елизаветы» я снова остановилась.

– Давай возьмем с собой сестру Эванджелину, – предложила я. – Она никогда никуда не ездит. Давай ее покатаем.

– Жди здесь. – Мать вышла из машины.

Она взбежала на ступеньки крыльца, а я осталась сидеть в машине, работающей на холостом ходу. В этот миг я была счастлива, как никогда в своей жизни. Я шлепнула ладонью по рулю и включила радио, но оно не работало.

Тут появилась мать. На руках она несла, словно тюк белья из прачечной, сестру Эванджелину. Сестра обхватила руками шею матери.

– Открой дверцу, – попросила мать.

Я выскочила и обежала машину. Сестра села, а мать наклонилась и устроила ее поудобнее. Потом мы с матерью вернулись на свои места. Мы смеялись, как девчонки, затевающие проказу. Ничего плохого мы не замышляли, но ощущение было именно такое.

– Ух ты! – воскликнула сестра Эванджелина, когда я выехала на дорогу. – Сесилия ведет машину.

– А то! – крикнула я.

– Куда мы едем? – спросила она и наклонилась вперед, чтобы расслышать ответ.

– Никуда. – Мать повысила голос, чтобы его звуки не улетели из окна на дорогу.

3

Отец пришел, когда я как раз собиралась уходить. Лицо у него было в крови. Он тер пальцами веки, потому что кровь заливала глаза и он ничего не видел. На белой рубашке прямо от воротника расплывалось красное пятно. Нагрудник комбинезона, пропитавшийся кровью, потемнел и окрасился в коричневый, отливавший синевой. На волосах, на ботинках – везде была кровь. Отец шагнул в дом, но, поняв, что оставляет на полу кровавые следы, ступил обратно на крыльцо. Я не сразу сообразила, что это его кровь. Почему-то это даже не пришло мне в голову.

– Папа! – сказала я и протянула к нему руки.

Он продолжал тереть глаза, пытаясь найти меня взглядом, и склонил голову набок, как будто силился вспомнить, как выглядит мое лицо.

– Сесилия? – спросил он.

И упал, потеряв сознание. Он не рухнул на крыльцо, а как будто сложился пополам: сначала повалился на колени, потом на локти, а потом перекатился на бок. Падая, он опрокинул стул, который вечером чинил. Схватился за его спинку, надеясь устоять на ногах. Я осознала, что происходит что-то страшное, только услышав свое имя. За всю мою жизнь отец ни разу не назвал меня Сесилией.

Я заметалась, хватаясь одновременно за тысячу дел. Села рядом с ним на корточки и тут же вскочила. Высвободила ему из-под туловища ноги, чтобы он ровно лежал на спине. Потрогала его макушку. Вбежала в дом, стащила с дивана три подушки и подсунула ему под голову. Влетела на кухню и на миг замерла, шаря взглядом по сторонам. На плите стоял чайник, над плитой висели прихватки. Я скользнула взглядом по скатерти на столе. Заметила на пальцах кровь и вытерла их о шорты. Налила стакан воды. Сдернула с дверцы холодильника кухонное полотенце, намочила его и побежала обратно. Вернулась на кухню и содрала со стола скатерть. Синяя фарфоровая сахарница пролетела через полкомнаты и разбилась, припорошив пол сахаром, словно инеем.

Я рванулась к отцу и поставила рядом с ним стакан. Красная влага уже проложила себе дорогу по подушке, окрасив цветы и листья в более темный цвет. Я протерла ему лицо кухонным полотенцем. В углах рта и вокруг глаз запеклась кровь. Поперек лба шел ровный глубокий порез, и кровь выплескивалась из него толчками. Я не представляла, где он так поранился: упал и ударился о ступеньки или попал в автомобильную аварию. Я приподняла его голову. Она оказалась гораздо тяжелее, чем я думала, и я поняла, что не смогу втащить его внутрь. Отец всегда носил людей на руках. Когда очередной девушке подходил срок рожать, а она не могла идти, отец относил ее в машину. В детстве он постоянно таскал меня на руках. При мне подхватывал сестру Эванджелину вместе с креслом и, как пушинку, переносил через всю комнату. Но кто же, черт возьми, поможет ему? Я просунула скатерть ему под затылок и обмотала вокруг головы, затянув как можно туже. Наверное, я сделала ему больно, потому что он приподнял голову и приоткрыл глаза.

– Лежи-лежи, – сказала я, хотя он не собирался никуда идти.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

Я кивнула. Он задал этот вопрос, потому что я плакала. Он взял меня за руку.

– Позови мать, – сказал он, но я продолжала, как идиотка, сидеть на месте. – Иди, – велел он.

При слове «иди» я подскочила, как подстреленная, и бросилась по ступенькам вниз, поскользнулась на чем-то мокром и с размаху грохнулась на колени и одну руку. В ноги впился гравий. Цепляясь за ступеньки, я поднялась и помчалась по тропинке, соединяющей