Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– Элементарный кретинизм, – ответил он. – Я спустился в подвал и не зажег свет, ну и врезался в низкую балку. Сорок лет хожу туда, можно бы уже запомнить, где там что.

– Ты разбил голову в «Святой Елизавете»? – Я не верила своим ушам.

– В подвале, – подтвердил он.

– И дошел до дома? Почему ты не поднялся наверх и не позвал на помощь?

– Не думал, что все так серьезно. Но почувствовал, что течет кровь, и не хотел напугать кого-нибудь из девушек.

– Как это мило! – воскликнула Лорен.

– Ничего здесь нет милого! – возмутилась я.

Меня охватил ужас. В воображении возникла картинка: отец, наполовину ослепший, бредет по заднему лугу. Я представила, как он падает в траву где-то недалеко от дома, и чуть не затормозила на обочине, чтобы наорать на них обоих.

– А если бы меня не было дома? – крикнула я. – Ты же мог истечь кровью! Мог пролежать весь день на крыльце! – Я крепче сжала руль.

– Не расстраивайся, – сказал отец. – Ничего страшного не произошло.

Но страшное происходило прямо сейчас: я вела машину, нисколько не уверенная, что доберусь до больницы, куда никогда не ездила. А перед тем я видела отца, залитого кровью, он упал у меня на глазах. Еще я видела, что он старый, а я не могу его поднять. И знала, что он может умереть.

– Я ни разу не была в Оуэнсборо, – заметила Лорен. – В прошлый раз, когда все ездили к мессе, я болела.

Появились указатели к больнице. Я легко нашла ее и попала на территорию через въезд для «скорой помощи», едва не задев левым боком «доджа» припаркованную во дворе машину. У входа дежурили санитары с креслом на колесиках. Судя по тому, что один из парней развалился в кресле и курил, они не ждали никого конкретно. Мы с Лорен смотрели, как они усаживают отца. Я отдала им ключи от машины. С радостью от них избавилась.

– Люблю эту больницу, – признался папа. – Ты родилась здесь.

Я закатила глаза. К нам вышла медсестра и начала задавать вопросы. Мне она протянула планшет с прикрепленными сверху бланками, с минуту смотрела на меня в упор, а потом ушла и вернулась с еще одним креслом на колесиках.

– Садись, – распорядилась она.

– Сисси, – заволновался папа, – что-то не так?

– Все в порядке, – успокоила я. – Это твоя кровь. Можешь спокойно ехать.

Я поцеловала отца в щеку, прямо под окровавленным тюрбаном, и его увезли.

– Садись, – повторила медсестра.

– Да садись же! – Лорен надавила мне на плечо, подталкивая к креслу.

Сестра наклонилась, изучая мои колени и ладони, и сказала:

– Тебе самой понадобится парочка швов.

Я вытянула ноги и присмотрелась к своим коленям. По голеням спускались до грязных ступней длинные кровавые полосы.

Сестра отвезла меня в пустую палату и промыла раны мыльной водой. Лорен стояла у меня за спиной и гладила по голове, что действовало мне на нервы. Сестра обработала раны йодом, и я чуть не взвыла от боли. Потом она все аккуратно забинтовала.

– Ну и достаточно, – сказала она. – Оказывается, все не так страшно. Посиди немного, ладно? Не разгуливай по больнице.

Лорен отвезла меня назад в приемную и села рядом со мной на красный пластмассовый стул. Пришел санитар и вернул мне ключи от машины. Мы молча ждали, постепенно переваривая случившееся. Отец вроде легко отделался. Как он и сказал, с ним все будет нормально. Люди иногда разбивают голову и падают в обморок. Это не катастрофа. Но в моем мозгу засели слова Лорен насчет сердечного приступа. Я представила себе, как мы с отцом сидим дома одни и вдруг ему становится плохо с сердцем. Что я смогу сделать? Стоять и таращиться на него? За эти несколько минут на крыльце в наших отношениях что-то незаметно изменилось. Все прошлые годы это отец заботился обо мне и думал, как защитить меня от опасностей. Помню, как он нервничал, когда я подросла и начала без него ходить в школу. Он плелся за мной, держась на расстоянии, и прятался за деревьями, не понимая, что деревьев, способных скрыть его габариты, не существует. Я знала, что он поблизости. Господи, да все знали, что он поблизости, но я шла и не оборачивалась. Я уже большая и в состоянии самостоятельно дойти до школы. А если он так боится, я ему подыграю.

Но сегодня я увидела, что он старый. Я видела, как он ищет руками опору, чтобы удержаться на ногах, и падает, и сомневалась, что сумею его защитить. Мы живем одни. Мать живет в доме на той стороне луга, но все равно это не близко. Мне не на кого рассчитывать. А отец может рассчитывать только на меня.

– Кстати, я довольно скоро здесь окажусь. – Лорен погладила свой живот.

Меня раздражал звук ее голоса. Я унеслась мыслями слишком далеко, чтобы помнить о ее проблемах. Я все время забывала, что Лорен беременна. Она носила свободные блузки и майки, и, на мой взгляд, ее беременность не так уж бросалась в глаза. К тому же в ней, такой худенькой, оставалось еще много от ребенка. Она отличалась от девушек, приезжавших в «Святую Елизавету». Они казались более эффектными, даже те, что были чуть старше меня.

– Ты волнуешься? – спросила я, дергая край бинта на руке.

Лорен скривила губы и посмотрела в глубь длинного зеленого коридора, ведущего к двойной двери, куда увозили пациентов.

– Конечно, – кивнула она. – Нет, пока не знаю. До этого еще далеко, и много чего может произойти.

– Что, например? Твой приятель к тебе вернется?

– Ну, я не назвала бы его приятелем, – засмеялась она. – Нет, тут что-то другое. Не пойму пока, что именно. Я здесь вроде как подсела на все эти католические штуки, ну там молитвы святым, исповедь, чудеса. Я приняла причастие и молилась святой Терезе. – Она сунула руку в вырез блузки и достала висящий на серебряной цепочке медальон. – Это святая Тереза, она же Маленький цветок Иисуса[5]. Сестра Бернадетта подарила. Велела продолжать молиться и обещала, что все будет хорошо.

– Как ты могла принять причастие? – удивилась я. – Ты же не католичка.

Она опустила медальон обратно, но придержала его пальцем.

– Это никому, кроме тебя, не известно. И вообще я не понимаю, какое это имеет значение. Хороша была бы эта святая Тереза, если бы пеклась только о католиках!

Я хотела сказать ей, чтобы она не суетилась. Я много раз наблюдала, как оно бывает. Одни верили в спасение, другие клялись, что ни за что не откажутся от ребенка. И все