Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

Ты, Роуз, а не я, должна учить Сесилию. – Сестра Эванджелина повернулась ко мне и повысила голос, чтобы и моя мать ее услышала: – Роуз хорошая католичка. Но она прячет Бога вот тут. – И сестра постучала себя по груди. – Как будто это что-то личное. – Она перевела взгляд на мать: – Бог – это не личное дело, Роузи.

– Я это запомню, – пообещала мать.

Сестра Эванджелина пропустила ее сарказм мимо ушей и поудобнее уселась в кресле.

– Хорошо, – кивнула она. – Хорошо.

Временами я подумывала, не стать ли мне монахиней, чтобы позлить мать и дать сестре Эванджелине повод гордиться мной. Я не могла бы сказать, что для меня важнее.

– Помой редиску, ладно? – попросила мать.

– Вообще-то я всего на минутку зашла, – сказала я и открыла кран. Вода полилась на редиску, смывая с корнеплодов грязь. В слив устремились мутные потоки. – Мне нужны какие-нибудь продукты.

Мать кивнула и пошла в кладовую.

– Хочу сегодня приготовить ужин нам с папой.

– Вы не будете ужинать с нами? – удивилась сестра Эванджелина.

Я надеялась, что услышу эти слова от матери, но меня постигло разочарование. Мать высунула голову из кладовки и задержалась взглядом сперва на сестре, потом на мне.

– Почему вы не придете ужинать сюда?

Я почувствовала себя в ловушке. Я не могла придумать причину, которая одновременно задела бы одну и понравилась другой.

– Папа очень устал, – ответила я. – Пусть лучше дома поест.

– Я меньше десяти минут назад встретила Сона во дворе, – возразила мать. – Он прекрасно выглядит.

Она посмотрела на меня. Возможно, пыталась сообразить, что я замышляю, но, как бы то ни было, она действительно посмотрела на меня. Порой она по нескольку дней, а то и недель не удостаивала меня взглядом. В этот миг меня охватило желание коснуться ее, хотя бы ее руки или даже рукава.

– Мне просто захотелось, – спокойно сказала я.

– Она растет, – заметила сестра Эванджелина.

Ничего подобного, чуть не сказала я. Абсолютно ничего не изменилось.

2

В первое утро после начала летних каникул я проспала и завтрак, и обед. Есть у нас дома обычно было нечего, потому что мы с отцом завтракали, обедали и ужинали в гостинице. Покупали только какую-нибудь ерунду, чтобы грызть, пока смотришь телевизор или если захочется перекусить перед сном, – что-нибудь не скоропортящееся, потому что открытый пакет стоял у нас подолгу. Я проснулась в час дня голодная и нашла дома только упаковку попкорна (масла не было), пару пирожков «Поп-тартс» и пакетик чернослива. Пришлось идти в «Святую Елизавету».

Мать сидела на кухне одна, ела бутерброд и смотрела в окно. Мать никогда не читала за едой. Считала, что это неприлично, даже если ешь в одиночестве.

– Где сестра Эванджелина? – спросила я.

– Спит, – ответила она. – Ночь почти не спала. Что-то с животом.

– А сейчас как? – Я замерла, взявшись за дверцу холодильника.

– Нормально, – сказала мать. – Не беспокойся.

Я нашла лоток с куриным салатом и понюхала его, просто чтобы ее позлить. Я прекрасно знала, что она никогда не поставит в холодильник что-то испорченное.

– Хочу научить тебя водить машину, – произнесла мать в пустоту.

– Мне все равно не дадут права. До шестнадцати.

– На учебу уйдет время. Лучше позаниматься летом, пока нет школы. Ко дню рождения как раз будешь готова.

– Папа научит, – небрежно бросила я, накладывая вилкой салат на кусок хлеба.

Но матери нравилось меня учить. Это она показала мне, как одним движением ножа очистить рыбу от костей, выпотрошить индейку и поменять в автомобиле масло, и объяснила, как рассчитывать налоги. Как будто единственный способ общения со мной, который ее не раздражал, заключался в выдаче мне инструкций.

– Нет, – возразила мать. – Я об этом думала. Он не поместится на переднем сиденье, если его придвинуть так, чтобы тебе было удобно. К тому же он будет нервничать. Если человек умеет водить, это еще не значит, что он сумеет научить другого.

Мать упорно отвергала все мои попытки сблизиться с ней, но куда больше меня бесило, что она в упор не замечала моих подколок.

– Сначала надо получить ученические права.

– Глупости, – сказала мать. – Ты собираешься водить машину, а не проводить операции на мозге. Зачем этот лишний этап?

– Придется взять «додж», – предположила я.

– Сойдет и грузовик.

– На грузовике ездит папа, – сказала я, – а на «универсале» монахини. Мы не сможем регулярно заниматься ни на том ни на другом. Кроме того, если учить меня будешь ты, разумнее рисковать твоим автомобилем.

На самом деле мне хотелось поездить именно на этой машине. Когда я была совсем маленькой, папа построил для нее рядом с домом гараж, и мать запирала его на замок. Время от времени она садилась в машину и включала зажигание, чтобы не застаивался двигатель, а когда лопнули покрышки, купила новые, но машина никогда и никуда не выезжала.

– Ладно. – Она вздохнула, провела рукой по волосам, взяла свою тарелку и вымыла ее над раковиной. – Доедай.

– Начнем прямо сейчас?

– Почему бы и нет?

Наверное, мы обе нервничали. Я-то точно, насчет матери – не знаю. Она молчала. Она вообще никогда со мной не разговаривала, если только не требовалось сообщить что-то важное или донести до меня какую-нибудь мудрую мысль. Я ни разу не слышала от нее: «Погода хорошая, но для мая жарковато» – или чего-то в этом роде. Она не спрашивала, хорошо ли я спала, рада ли, что не надо ходить в школу. Возможно, она считала, что обсуждать очевидное – пустая трата времени. На самом деле мы просто плохо уживались. Ничего общего с моими школьными подругами, которые в четырнадцать лет начинали ссориться с матерями. Мы-то никогда не ссорились – хотя бы потому, что у нас никогда не было близких отношений. Она много лет назад вообразила, что «Святая Елизавета» кишит женщинами, напрасно мечтающими о материнстве, а я поняла, что не в состоянии привлечь к себе ее внимание, разве что усядусь прямо в горящий камин главного холла. Мы заключили негласный договор, согласно которому игнорировали друг друга, и возвели его исполнение в степень искусства.

Этим летом ей исполнилось сорок, но она совсем не казалась мне старой. Мать принадлежала к породе людей, чей возраст трудно угадать. Она не менялась с годами, оставаясь все такой же худой, высокой и стройной. В солнечные дни она лущила горох на кухонном крыльце и успевала немного загореть. Прическу она тоже не меняла и сама подстригала себе волосы ровной линией чуть ниже ушей. Волосы у нее были темно-каштановые, ближе к черным. Когда она, как сегодня днем,