Месопотамия - Оливье Гез

по пустым кортам, она вспоминала, как отец, сняв пиджак, давал ей первые уроки тенниса; о том, как нежно он утешал дочь, когда та вывихнула лодыжку; вспомнила Гертруда и неистовые поединки с младшим братом Морисом, которому вечно от нее доставалось – она то бомбардировала его снежками, то заставляла залезть в фонтан или играть с ней в прятки и одним январским воскресеньем нашла брата совершенно продрогшим в подвале управляющего имением. В те времена все интересовало и забавляло Гертруду. Парк, по которому она сейчас бродила, был в ужасном состоянии. Сорняки теснили розовые кусты, гиацинты росли где придется, среди некошеной травы тут и там валялись разбитые перезрелые груши, которые поедали черви и шмели. Гертруда присела на корточки и вдохнула напоследок аромат этой земли. Потом обвела взглядом пейзаж, тихие конюшни, фасады домиков с закрытыми ставнями и залитый солнечным светом призрачный особняк. В ее памяти проснулись картины, звуки и запахи из того времени, когда жизнь в этом королевстве была беззаботной. Именно здесь, в Раунтон-Грейндж, Гертруда жила бы со своими детьми, если бы только… По меньшей мере она думала провести здесь старость после того, как Багдадский музей будет закончен. Гертруде не верилось, что злая судьба, в последнее время ходившая за ней по пятам, отнимет у нее и эту спасительную гавань.

Мисс Белл набрала луговых цветов и пришла на могилу матери. Вдруг ее ноги ослабели, шея как-то задеревенела, а сердце, тело и разум словно опустели. У нее закружилась голова, она оперлась на могильную плиту, а потом упала без чувств.

* * *

Врачи Хью осмотрели Гертруду и заключили: «Ваша дочь истощена. У нее анемия, учащенное сердцебиение и депрессия. Ей показан полный покой, прием витаминов и рыбьего жира. Вы знаете, что она кашляет кровью? Ей необходимо отказаться от курения и показаться пульмонологу в Лондоне».

В доме Флоренс на Слоун-стрит Гертруду устроили в просторной комнате. Три недели она соблюдала постельный режим. Члены семьи по очереди дежурили у ее изголовья и заставляли глотать густые супы и витамины. Иногда она в отцовской полосатой пижаме выходила в гостиную, устраивалась в укрытом ситцевым покрывалом кресле у камина и часами молча смотрела на огонь, кутаясь в одеяло и погружаясь в мрачные мысли. Напрасно родственники воевали с Гертрудой из-за ее курения – как только они отворачивались, она снова принималась травить свои больные легкие. «Чтобы я вырастила еще хоть одного короля?.. Да ни за что на свете. Это забирает столько сил…» – бормотала она каждое утро, когда Хью приходил посидеть с ней рядом. Тем не менее мысли о политике не давали Гертруде покоя, она плохо скрывала разочарование и злость. Фейсал, «расчетливый и скрытный бедуин», который благодаря ей стал королем, теперь отлично обходился без ее советов. Гертруда отдала все силы служению имперской администрации, этому «гадюшнику», а ее просто-напросто вывели из игры. Поэтому, когда мисс Белл узнала, что в конце августа Фейсал и Корнуоллис будут проездом в Лондоне, никак не отреагировала на эту новость. Она лишь ненадолго появилась на праздничном ужине в Автомобильном клубе.

Стараясь вывести сводную сестру из оцепенения, Молли водила Гертруду на прогулки в Гайд-парк, и здесь под облачным августовским небом та излила ей душу. Она рассказала о неудаче, постигшей ее с Кеном, о своей трагической любви к Дику – «он хотел, чтобы после войны я уехала с ним» – и даже о непутевом Кадогане. Гертруда поделилась тревогой за здоровье отца, сокрушенного разорением, призналась в своем одиночестве и страхе перед будущим. «Мне пятьдесят семь лет, а я не знаю, где мне жить и чем заняться, это так печально. Куда бы я ни повернулась, передо мной оказываются лишь преграды и пропасти». Молли посоветовала сестре обратиться к психоаналитику, который очень помог одной из ее близких подруг, но Гертруда не верила в пользу от «этой модной псевдонауки» и не была готова обсуждать свои проблемы с посторонним человеком.

– Тогда почему бы тебе не взяться за новую книгу? – предложила Молли. – Только более личную. Напиши мемуары, это пойдет тебе на пользу. В твоей жизни было столько всего интересного, ты знакома с такими необычными людьми.

Гертруда в ответ призналась, что уже месяцы, если не годы, не может написать ни строчки. Через несколько дней утром Молли примчалась к сестре с предложением: почему бы Гертруде не выставить свою кандидатуру в парламент – несколько лет назад первая женщина от партии консерваторов стала депутатом палаты общин. Гертруда пообещала, что подумает об этом.

Однажды Хьюго и Молли пригласили Гертруду на ужин к своим друзьям. Безупречная осанка и аристократическая сдержанность выдавали в мисс Белл представительницу поколения благородных служителей империи. Среди гостей она чувствовала себя не в своей тарелке: ей невыносимы были и сочувственные взгляды, и возгласы восхищения после рассказов о ее приключениях: «Багдад, арабский король, как это экзотично, прямо как сюжет фильма! Вы восхитительны, мисс Белл! Совершенно восхитительны…» Этих молодых людей совсем не волновали огромные жертвы, на которые пришлось пойти для создания Ирака. Освободившись от мертвой хватки войны, они отдавались удовольствиям, сорили деньгами и флиртовали напропалую, как персонажи пьес Ноэла Кауарда[106]. Мужчины ходили без галстуков, в расстегнутых рубашках; андрогинные женщины открывали обтянутые шелковыми чулками ноги; они слушали BBC – новое евангелие – и обожали отвратительный в своей распущенности джаз. Лондон 1920-х годов ошеломлял Гертруду каждый раз, когда она выходила в свет. Повсюду царило безумие, империя утратила былой блеск. Город был изуродован рекламными вывесками, индустриальная массовая культура вытеснила индивидуальную. Друзья-снобы ее сестры листали New Yorker, обыватели из окружения ее брата толкались в кафе самообслуживания, у новеньких заправочных станций и на дансингах. Англия левела и американизировалась. После того как избирательное право предоставили всем мужчинам и, к досаде мисс Белл, женщинам старше 30 лет, на выборах впервые победили лейбористы.

Гертруда поняла, что ей не найти себе места в этом обществе, и решила не выставлять свою кандидатуру. Легендарная уверенность мисс Белл ее покинула. «Я недостаточно решительна и компетентна, чтобы работать в парламенте. В любом случае у меня нет сил на предвыборную кампанию», – объяснила она своей семье. Гертруда больше не хотела тревожить родных. Вопреки советам врачей, которые считали, что ей рано уезжать, мисс Белл покинула Лондон и отправилась в Багдад. Она пообещала отцу, что будет себя беречь и вернется следующей весной.

* * *

Гертруда сбежала в прошлое – старые камни были неспособны на предательство. Гертруда собирала и склеивала множество фрагментов керамики, выверенными движениями восстанавливала изделия и