Месопотамия - Оливье Гез

* * *

Солнце успело побелеть, песчинки перелетали с места на место. Вдруг откуда ни возьмись показался густой янтарный туман. Поднялась сильная буря. Всюду летела пыль. Гертруду хлестал ветер пустыни, ее волосы прилипли к вспотевшей шее, задыхаясь и хватая воздух, она оседлала коня. Внезапно стало очень жарко, словно сам дьявол развел огонь под Багдадом. Шквал утих. На берегу Тигра Гертруда спешилась, переоделась за кустами тамариска и прыгнула в воду. Но через несколько гребков почувствовала слабость: ее чуть не унесло течением. Она с трудом вернулась на берег.

Начиналось самое трудное время дня. Нещадно палило солнце. Город замирал, магазины закрывались. Когда Гертруда в изнеможении вернулась к себе, термометр на кухне показывал 48 градусов. На днях в патио Гертруды упала птица, на лету убитая лучами горящей звезды. Гертруда выпила кружку ледяного бульона, не сводя глаз с фото, на котором они с Коксом улыбались на террасе в Басре. Это было в начале войны. Кокс подписал: «Моей ближайшей соратнице». Гертруде захотелось отдохнуть – несмотря на снотворные, она уже многие недели спала всего по несколько часов в день. Она побрела к гамаку с бесполезным веером в руке, но, как только улеглась и закрыла глаза, все ее тело напряглось – ее охватил страх задремать и больше не проснуться. Через несколько минут она вся вспотела: ей казалось, что череп плавится и глаза вот-вот окажутся где-то за ушами. Неровно дыша, она ждала хоть слабого дуновения ветерка, но рядом кружились лишь отвратительные мухи. Пришлось вернуться в дом.

Там работал вентилятор. От жуткого шума его лопастей, жары, яркого света и пыли, которой она наглоталась в пустыне, мигрень Гертруды стала невыносимой. Начав было писать письмо, она сдалась через пару строчек: «Дорогой отец, вынуждена прерваться – летом так трудно писать…» Проглотила три таблетки аспирина и попросила Мари сделать ей холодный компресс, а потом налить ванну и добавить туда льда. Пошатываясь, Гертруда дошла до ванны и погрузилась в прохладную воду, сжимая в руке пришедший из Карачи конверт с красивой маркой.

Она аккуратно его распечатала. Внутри было письмо от Лоуренса. Самый известный человек империи работал под именем Т. Э. Шоу в рядах Королевских военно-воздушных сил, в продуваемом всеми ветрами уголке пустыни, среди камней, где шныряли ящерицы и ползали черные гадюки. «Пыль повсюду – и в наших легких, и в наших мыслях». С тех пор как Лоуренс покинул Министерство по делам колоний, он скитался в поисках уединения и анонимности. Был бродягой, из тех, что обитают под мостом через Темзу, под вымышленным именем служил солдатом на базе Королевских военно-воздушных сил, где он чистил туалеты и выносил мусор, потом – танкистом. Ему не удалось устроиться смотрителем маяка, потому что его узнали. Лоуренс закончил книгу «Семь столпов мудрости»[108], но отказался на ней зарабатывать – за четыре года было издано лишь около ста экземпляров «Думаю, мой издатель в отместку отклонил мое предложение сделать новый перевод “Одиссеи”». Гертруда помнила, что эта книга Гомера лежала на столе в Каркемише. Вечером их знакомства они с Лоуренсом беседовали о герое, которому мешали вернуться домой после войны.

При каждой возможности Лоуренс седлал свой мотоцикл и на полной скорости носился по пыльным равнинам Северной Индии. Без этого его жизнь, писал он, «невыносимая скука: гнетущая тишина погружает меня в смятение и будит воспоминания о том, что я хотел бы похоронить в глубине себя». Его мучила депрессия, он страдал от бессонницы. «Во мне не осталось ни жизненного порыва, ни сил, чтобы идти вперед. Я все отдал ради служения делу, для которого, как мне казалось, я появился на свет: мои время, разум, силы и счастье… Мною воспользовались как обычным инструментом, который можно выбросить, как только он отслужит. Моя жизнь не отличается от смерти, я словно похоронен заживо». Гертруда задрожала, прочитав продолжение: «Мой дорогой малыш, и вы тоже…».

У мисс Белл заболел желудок и, кажется, поднялась температура. Она позвонила в колокольчик. Пришла Мари, помогла ей укутаться в халат и проводила ее до спальни. Мари отговаривала хозяйку открывать окно: «Вы задохнетесь, мадам, там еще очень жарко». Но Гертруда хотела лежа в кровати смотреть на листву деревьев. На ветке пели два соловья. Один из них хотел сесть поближе к другому, но тот все время отступал, потом перепрыгнул на соседнюю ветку и наконец вовсе улетел. Эта сцена опечалила Гертруду. «Я была счастлива в мелочах и несчастна в важных вещах», – прошептала она жалобным голосом, исхудавшая, с мокрым от пота лицом, пока Мари надевала на нее ночную рубашку из крепдешина. Гертруда попросила приколоть на эту рубашку изумрудную брошь от Хью: «Так я, возможно, легче усну». Мари упросила хозяйку съесть несколько кусочков рыбы и выпить воды, но от нарезанного кружками банана мисс Белл замутило, и она от него отказалась. «Мне пора, я должна отдохнуть, дайте две снотворные таблетки, закройте окно и оставьте меня одну», – попросила Гертруда. Уходя, служанка случайно опрокинула старую разбитую лейку, что стояла у изножья кровати.

Гертруда вертелась в кровати. Сон не приходил, рядом кружил комар, тиканье настенных часов с маятником сводило ее с ума. Комнату наполнял раскаленный пыльный воздух. И все же Гертруда стучала зубами. Ее легкие горели, а в голове не переставали вертеться мысли. Картинки сменяли одна другую, как слайды из диафильма. Гертруде было страшно. Ей так хотелось, чтобы ее обняли, поцеловали и успокоили. Хотелось почувствовать на веках дыхание Дика, сжать любимые руки отца и молодой мамы, почувствовать прилив любви и жизни, чтобы ее, легкую, как перышко, взяли на руки. Гертруда подумала о том, что никогда не спала с мужчиной и что ни один мужчина никогда о ней не заботился как о женщине. Она так и не испытала истинных радостей жизни.

Гертруда включила лампу и стала рыться в тумбочке, потом встала с кровати, проковыляла до комода и достала ящик, спрятанный там уже многие годы. Ключ никак не вставлялся в скважину, и мисс Белл позвала Мари, а когда та помогла ей взломать замок, сразу же отправила ее обратно – никого не касалась могила любовей Гертруды. Она вскрикнула, увидев, что личинки насекомых сожрали конверт, где она хранила последнюю прядь Дика и обрывки их переписки. Нетронутым остался только клочок письма Кадогана: «Жизнь коротка, так пусть будет приятной». Гертруда захлебнулась в рыданиях.

Дрожа, она вернулась в постель. Ее тело в агонии молило