Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

Франсуа спасся и вместе с маршалом Бироном попытался удержать остальные захваченные города – Дюнкерк, Термонд и Диксмунд. Но испанцы захватили и Дюнкерк. Это стало для Франсуа сильнейшим ударом. Говорили, что нервное потрясение было столь велико, что Франсуа заболел, он даже не мог говорить… Я не могу думать об этом без слез.

Конечно, проигрыш в этой войне и крушение честолюбивых планов повлекли за собой многочисленные унижения. Король стал смеяться над братом и называть его великим завоевателем, восхваляя его невероятные военные таланты. Королева Елизавета Английская, узнав о поражении, официально разорвала с Франсуа отношения. А мать вместо поддержки яростно набросилась на него и написала ему, что лучше бы он умер в юности – тогда из-за его тупости не погибло бы столько благородных людей. Сколько жестокости, не могу поверить, сколько жестокости!

Теперь вернуть то, что Франсуа потерял, сможет только чудо. Бедный брат, что его ждет сейчас? Надеюсь, Фортуна все-таки окажется милостивой к нему и даст ему хотя бы немного мира и покоя. Ему ведь больше ничего не нужно – ни славы, ни побед, ни трона. Да он и не годится для всего этого. Если только война, которую он проиграл с таким позором и с такими потерями, не станет для него роковой, такой же, какой для покойного Шарля стала когда-то ночь на святого Варфоломея.

Censor morum

Наступил август. Я не люблю этот месяц – слишком много тяжелых воспоминаний с ним связано. И этот август выдался солнечным, жарким, но напряженным и тревожным. Я вижу, что король настроен ко мне недоброжелательно, он все чаще бросает на меня мрачные взгляды. Но это меня не удивляет, это не новость. Сейчас я бесполезна ему политически, к тому же он все глубже погружается в религию – это уже производит впечатление мании. Возможно, причина в том, что у него до сих пор нет детей, а королю нужен наследник. Брат думает, что бездетность – наказание от Господа. Недавно он вернулся из путешествия, где долго жил, как монах-аскет, каялся и молился…

В субботу, шестого августа, он сказал мне:

– Дорогая сестра, как вы знаете, моя супруга Луиза уехала на воды. Вы ведь не откажетесь занять на завтрашнем балу ее место? Бал будет большой и пышный, вы станете украшением вечера.

Разумеется, я согласилась. На следующий день нарядилась, пришла в зал Кариатид на бал и расположилась на королевском возвышении. Музыка играла, все веселились. Вдруг в зал влетел разъяренный король вместе с д’Эперноном, жестом приказал музыкантам замолчать и подошел ко мне. Мгновенно повисла тишина.

Он громко обратился ко мне:

– Мадам!

Я вопросительно посмотрела на него. Мелькнула ужасная мысль, что здесь нет никого, способного поддержать меня и защитить от королевского гнева, – ни Франсуа, ни матери – она уехала…

– Мадам, а что вы здесь делаете? – продолжал король звучно, внятно, как на сцене. – Что делает здесь, еще и на почетном месте, последняя шлюха Франции?! Да, мадам, вы шлюха, потаскуха, самая гнусная и дешевая из потаскух! Господа, наша Марготон[53] – единственная проститутка, которая занимается этим бесплатно! Уж брали бы деньги за свою почетную работу, мадам! – усмехнулся он и повернулся к придворным. – Представляете, во Франции скоро не хватит мужчин, чтобы удовлетворить ее запросы! В Париже их уже не хватает, она выписывает их из провинции, как провизию и ткани для платьев! Счет ее любовников идет не на десятки, а на сотни! Те имена, которые я назову сейчас, – лишь малая часть, но и это впечатляет, поверьте мне. Вот, послушайте, господа, все по порядку, с начала. Вернемся назад, в прошлое, чтобы вы увидели полную картину. Итак, после свадьбы с королем Наваррским моя благочестивая сестра отдалась сразу трем сеньорам…

Д’Эпернон подал моему брату бумагу, тот развернул ее и стал зачитывать имена моих любовников, сопровождая каждое ругательствами или насмешками. Большинства этих любовников не существовало нигде, кроме как в дворцовых сплетнях, – а сплетни, как известно, порой превосходят самую изощренную клевету… Брат устроил из этого перечисления целый спектакль. Он выдерживал паузы, разражался яростными монологами, показывал на меня пальцем, кричал. Он специально посадил меня на королевский подиум, на самое высокое и заметное место в зале, чтобы меня все видели. Здесь я как у позорного столба. И придворные смотрят на меня не с сочувствием, а с интересом и не без злорадства – точь-в-точь как зеваки на площади глядят на преступника, которого порют плетью.

От криков брата я совершенно растерялась, как в детстве. Мне даже в голову не пришло прервать его и защититься, у меня просто не хватило бы на это сил – я почувствовала такую слабость и дурноту, что старалась только не потерять сознание и не подать виду, что мне плохо. И брат не позволил бы мне оправдаться, даже если бы я попыталась. Qui s’excuse, s’accuse…[54]

Неожиданно брат сделался высокомерным, сменил тон на более спокойный и отчеканил:

– Сейчас этой публичной женщиной пользуются несколько сеньоров. Их имена я опущу – вы все, должно быть, их слышали. Назову только одно: Шамваллон. Жак Арле де Шамваллон. От него у этой грязной девки недавно родился ребенок, я это знаю совершенно точно! Вы слышите?! Ребенок!

Король подошел и уставился на меня. Его глаза лихорадочно блестели. Он заорал:

– Что вы тут сидите, убирайтесь отсюда! Ваше место – в борделе, а не в Лувре! И в нашей семье вам не место, потому что среди Валуа нет развратников и шлюх! Завтра же забирайте своего ублюдка и уезжайте из Парижа к мужу, если он пожелает вас принять! Надеюсь, что он не сделает такой глупости, и Небо наконец покарает вас за все ваши грехи!

Он закончил и отошел в сторону, делая мне знак уйти. Я встала и молча пошла к выходу. Придворные расступились передо мной, и никто не захотел даже встретиться со мной глазами. Правда, смешанная с ложью, выглядит как огромная чудовищная ложь, защитить от которой может лишь время, которое все расставляет по местам. Но пока это время не пришло. Audacter calumniare, semper aliquid haeret…[55]

Вернувшись к себе, я приказала слугам собирать вещи, а сама села за стол и написала Шамваллону, чтобы он бежал отсюда как можно быстрее. Потом достала свои письма, весь архив, и стала жечь их в камине – одно за другим, оставляя только деловые и самые безобидные. Я знаю брата, он обязательно начнет искать доказательства своему воспаленному