Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

Какой же он мерзавец, какой предатель, как я его ненавижу! Мне хочется стонать и плакать от ненависти! Я никогда не думала, что способна ненавидеть так сильно! Да, он давно терпеть меня не может, один мой вид вызывает у него раздражение. Да, сейчас он ударился в религиозный фанатизм и повсюду выискивает грех. Но даже все это, вместе взятое, не может оправдать такую подлость! Впрочем, брат всегда придерживался в жизни простого принципа: «La fin justifie les moyens»[56].

Конечно, моя репутация давно не безупречна – но я ведь и не претендовала на безупречную репутацию! Я никого не обманывала! Разве по своей воле я стала женой человека, которого никогда не любила и который никогда не любил меня и не скрывал этого?! Это был политический брак, требующий только политической верности! К тому же – если уж на то пошло – в Лувре ни у кого не было и нет безупречной репутации! Если брат решил покаяться, то для начала попросил бы у меня прощения за то, что соблазнил меня в молодости, за брак не по любви, за сломанную жизнь!

Я просто похожа на своего отца. Он тоже прекрасно понимал, что наш мир – это кривое зеркало, в нем все неправильно, в нем нет ничего настоящего – все можно превратить в политику и в войну… То, что должно быть для людей свято, сделалось товаром или оружием – и вера, и брак, и чувство долга, и интересы страны и короны. Осталось только одно, чем нельзя торговать и воевать – радость жизни и любовь!

Отец был женат не по любви, но жил в любви, любил Диану де Пуатье – вопреки всем правилам, вопреки своему браку, который считал тюрьмой! И я считаю тюрьмой свой брак, условности дворца, требования семьи! Когда я выходила замуж, священник солгал перед Богом! Из страха перед короной он объявил законным союз, которому противилась церковь и на который я – невеста – была не согласна! А потом, прикрываясь именем Бога, мои единоверцы утопили Париж в крови!.. Нет, это не разрушило во мне веру в Господа. Напротив, после Варфоломеевской ночи и последовавших за ней событий я в очередной раз убедилась, что Бог есть, и Он все видит.

Но я не признаю лжи, я презираю ее! Жить с нелюбимым мужем, храня внешнюю верность, а в душе ненавидя его – для меня означает лгать! Отталкивать настоящую любовь в угоду насильственному браку – лгать! Я уважаю волю матери, которая сама живет так, как требует от меня. Но мать свято верит в тот долг, который выполняет. А я не верю, для меня это ложь. Возможно, это моя ошибка…

Но в таком случае мы все тут ошибаемся. Мать глубоко несчастна. На первом месте для нее интересы семьи, они же интересы государства – корона, политика, репутация. Ради этого она легко переступит через человеческую жизнь, она много раз делала это. Но она ошибается – потому что все, что она строит, разрушается! Государственные проблемы усугубляются, ее дети умирают один за другим, а живые непрерывно ссорятся и причиняют друг другу боль. Я живу иначе, для меня важнее всего – люди, а в корону и ее условности я не верю! И я умею быть счастливой, я была счастлива, и даже сейчас, несмотря на весь этот ужас, слезы и боль, я могу назвать себя счастливой!

Да, такая жизнь сложнее, но намного лучше, чем фанатизм, чем пристальный холод в глазах, чем умение предавать, чем рассудочная жестокость во имя закона! Брат не имеет никакого понятия о нравственности, он сам развратничает со своими миньонами и провоцирует разврат среди придворных! Об оргиях, которыми заканчивается каждый праздник при дворе, ходят легенды! Брат просто нашел удобный способ сделать мне больно, отомстить за все и заодно успокоить свою совесть. Только она не успокоится, наоборот. Когда-нибудь он это поймет…

Я очень боюсь, чтобы гнев короны не погубил Шамваллона, как когда-то Ла Моля. Я вспомнила Ла Моля, свои чувства к нему – и осознала, насколько была чище тогда, насколько острее воспринимала все, насколько больше во мне было искренности и надежды. А сейчас моя жизнь сгорает, как эти письма. Сгорает и превращается в пепел. Что ж, мне не жалко. Настоящее, вечное, чистое не уничтожить никаким огнем – а остальное пусть исчезнет без следа, я буду только благодарна за это!

Когда последнее письмо сморщилось и почернело в камине, я принялась собираться. Оскорбление было столь глубоко, что я не могла даже плакать. Я плохо помню эту ночь поспешных и сумбурных сборов. Помню только, что мое лицо горело, а руки дрожали.

Наутро, восьмого августа, я отправилась в путь, взяв с собой ненавистных королю мадам де Дюрас и мадемуазель де Бетюн. В окне промелькнули темные башни Консьержери и набережная Сены, напомнив мне картины молодости, страшного, кровавого времени, когда было так много страха и боли, но между этим страхом и болью каким-то чудом уживались настоящие чувства, счастье и любовь…

Вот и Париж позади, передо мной лежит длинная дорога на юг, в Гасконь. На глаза то и дело наворачиваются слезы, но я тут же беру себя в руки. Нельзя распускаться, пока испытания не закончились. Сейчас я осталась одна на всем свете, и единственный человек, который может мне помочь, – это я сама. Мне кажется, что только усилия моей воли удерживают землю под ногами.

Как мне сейчас не хватает отца! Вот бы снова оказаться у него на коленях, стать счастливой маленькой принцессой! Почувствовать, как он обнимает меня своими сильными руками, поговорить с ним, услышать его голос… Чем старше я становлюсь, тем ярче делаются воспоминания детства.

Что теперь со мной будет? Как поступит мой муж? Надеюсь, что у него хватит человечности и здравого смысла не оттолкнуть меня… Хотя, по большому счету, мне все равно. Почему-то все равно. Мне хочется уехать куда-нибудь далеко, где никто не нашел бы меня. Все, кого я любила, или ушли из этого мира, как Ла Моль и Бюсси, – или отдалились, как Гиз… Гиз изменился, войны и политическая борьба ожесточили его, сделали суровым. Иногда мне кажется, что я уже не испытываю к нему никаких чувств. Но бывают моменты, когда при мысли о нем меня охватывает досада и горечь, потом – боль, а потом – пронзительная, нестерпимая нежность. Как мы все изменились! Как изменились…

Когда