Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

Но это же моя мать. Оснований полагать, что она может уехать, хватало.

Оставила ли она записку?

Да. Даже две. Одна больше чем на страницу.

«3 июля. Завтрак: овсянка, тосты, клубника (использовать запасы, пока не испортилась). Обед: курица и салат с миндалем и белым виноградом (в голубом лотке на нижней полке), сырая морковь и сельдерей, маслины, бисквит. Ужин: зубатка (пожарить), молодой красный картофель с петрушкой, паровой шпинат, кукурузный хлеб, пудинг из тапиоки.

4 июля. Завтрак: вафли с бананом и грецкими орехами. Не забыть использовать холодную кашу».

И так далее, на полных две недели, с указанием, кто что должен готовить. Очень длинный текст. Не обязательно читать его целиком. Подробнее всего она расписала четвертое июля. Жареные цыплята, картофельный салат, запеченные бобы, яблочный пирог. Ее обычное меню на праздник Четвертого июля.

Вторая записка была адресована нам, одна на всех: мужу, дочери, сестре Эванджелине, всем обитателям «Святой Елизаветы».

«Всем и каждому!

Извините, что уехала, ни с кем не попрощавшись. Я плохо поступаю, но не представляю, что могла бы поступить иначе. Не смею надеяться, что вы меня простите или даже поймете. Надеюсь только, что в вашем сердце найдется немного тепла, чтобы пожелать мне всего хорошего и любить меня так, как я люблю всех вас.

Роуз».

Рискну показаться слишком суровой, но в части написанного она соврала. Насчет того, что она всех любит. Она нас не любила.

Полицейские все это изучили и сказали, что помочь не в состоянии. Я могу нанять частного детектива, чтобы он нашел ее, но никто не заставит ее вернуться. Разве что машина зарегистрирована не на ее имя. Тогда, сказали они, мы могли бы ее задержать.

Но машина, разумеется, принадлежала ей.

Отец сидел на ступеньках нашего крыльца, опустив руки между коленей, и смотрел прямо перед собой. Может, ждал ее возвращения, а может, просто смотрел в никуда.

– Привет, – поздоровалась я.

– Привет, – ответил он.

Был вечер, еще и суток не прошло, но, будь я проклята, надежда не входила в повестку дня.

– Что думаешь? – спросила я, но он, видимо, решил, что я спрашиваю, о чем он думает, хотя я имела в виду совсем другое.

– Вспоминаю девушку, которую знал в юности. С ней произошел несчастный случай, и она умерла. Это было ужасно. Хуже и представить себе нельзя. – Он продолжал смотреть на луг, по крайней мере на ту его часть, что находилась у него перед глазами. – Ее оплакивал весь город. Все ее любили. И всем казалось, что мы никогда не переживем это горе. Но мы его пережили, потому что она умерла. – Он замолчал, как будто в мучительной попытке подвести итог сказанному. – Твоя мать не умерла, – в конце концов произнес он.

Мне очень хотелось его утешить. Погладить по плечу или сесть к нему на колени и пообещать, что мы с этим справимся. Даже соврать, что у меня предчувствие – она вернется. Но ничего этого я не сделала. Я молча стояла рядом, пока могла стоять, а потом спустилась со ступенек и пошла через луг.

Близилось время ужина. Наверное, кто-то его приготовил согласно ее инструкциям. Я весь день не ела. Когда отец вернулся с завтрака, разбудил меня и рассказал про записки, у меня пропал аппетит. Идти в бывшую гостиницу я не собиралась по вполне очевидной причине – не хотела, чтобы меня жалели. И гнала от себя надежду, что, когда приду, она вдруг каким-то чудом, как это бывает в кино, окажется там. Но я умела сложить два и два и догадалась, что есть человек, с которым нужно поговорить. Сестра Эванджелина. Если верить отцу, он за весь день ни разу ее не видел, потому что она не покидала своей комнаты. Я прошла через холл и постучала в ее дверь.

– Сестра, – сказала я, – это Сесилия.

За дверью было тихо, и я уже решила, что она спит, но тут она меня позвала. Она сидела в постели, полностью одетая, вытянув перед собой ноги. Маленькой я обычно днем спала здесь. Мать укладывала меня в этой комнате, потому что она находилась рядом с кухней.

– Ты уже все знаешь, – сказала сестра.

– Я знаю только, что она ушла.

Сестра напоминала сидящую на кровати тряпичную куклу. Как будто ее давным-давно посадили здесь и забыли.

– Я умоляла ее не уходить. Говорила, что она совершает ошибку, но ты же знаешь свою мать. У нее на все свое мнение. Ее не переубедишь.

– Почему ты меня не предупредила? – спросила я, хотя ответ был мне известен: мою мать она любила больше и не хотела обмануть ее доверие.

– Как я могла? – Она посмотрела на меня так же грустно, как отец. – Если даешь обещание, надо его выполнять. Никому не удалось бы ее удержать, детка. Никому и никогда не удалось бы заставить твою мать отказаться от своего намерения.

Но я верила, что смогла бы. Я никогда не разговаривала с матерью, кроме как в машине; она никогда не искала общения со мной, но я действительно верила, что у меня получилось бы.

– Почему она ушла?

Сестра Эванджелина вздохнула.

– Твоя мать – хорошая женщина. Я ни от кого не видела столько радости, сколько от нее. Но она все держала в тайне. Я часто говорила ей: «Если ты поделишься с кем-нибудь своими печалями, тебе не придется одной таскать на себе их груз. Тебе станет легче». Но она считала, что ее жизнь – это карточный домик: вынешь одну карту, и все рухнет. Она ничего мне не рассказывала. Кое о чем я знала просто потому, что знала. Знала, что она не любит вспоминать о том, что оставила позади. Если что-нибудь, тщательно завернутое, убрать подальше и долго не трогать, настанет день, когда пакет порвется и что-то из него выпадет, и ты будешь смотреть на это что-то как на покойника. Я думаю, твоя мать решила, что видит покойника, и испугалась.

– Что еще за покойник? – спросила я. – Что ты имеешь в виду?

– Подробностей я не знаю. – Сестра откинула голову назад. – Просто чувствую.

На меня накатила злость. Злость на сестру и отца, но больше всего – на мать. От этой злости у меня потемнело в глазах и захотелось кричать. Наорать на мать за то, что она меня бросила. Но орать было не на кого.

– Посиди со мной. – Сестра Эванджелина похлопала по постели.