Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

Лорен любила мою мать, и, как ни странно это звучит, ей, скорее всего, не хватало ее почти так же, как мне.

– Конечно, дуреха, я пытаюсь поднять тебе настроение, – не стала спорить Лорен. – Ничего, скоро тебе придется поднимать настроение мне.

– Составим расписание приступов депрессии?

Лорен отступила на шаг и привычным жестом развела руки в стороны, предъявляя миру круглый живот:

– Подозреваю, что скоро мне станет не до шуток.

Я замолчала и посмотрела на нее. Она была похожа на персонаж картины – какую-нибудь итальянскую мадонну восемнадцатого века. Светильник над раковиной создавал вокруг ее головы бледное сияние.

– Волнуешься? – уточнила я.

– Еще бы. – Лорен вернулась к моим волосам. – Еще как волнуюсь.

Закончив процедуру, Лорен выждала нужное время, сунула мою голову под кран, смыла краску и высушила волосы феном. Я посмотрела и поняла, что она имела в виду. Раньше цвет был тусклым. Сейчас стало намного лучше. Лорен могла гордиться собой.

– Мне нравится, – одобрила я, глядя на наши с ней отражения в зеркале.

Я осталась блондинкой. Но как бы в полоску.

– Не сомневалась, что тебе понравится. Ты же никому не позволяешь сделать для тебя хоть что-то, – сказала она. – Если хочется тебя порадовать, приходится проявлять изобретательность.

Лорен настояла, чтобы я пошла с ней в «Святую Елизавету», – пусть все восхитятся ее мастерством. К тому же пора было готовить обед. Под грузом своей новой кулинарной ответственности Лорен как будто расцвела. Она составила список особых диет для некоторых девушек. Для Мэри Кэрол с ее диабетом – без сахара. Для Полы, у которой резко повысилось давление, – без соли.

– Я не очень хорошая повариха, – говорила она. – Не такая, как Роуз, но и не плохая. Каждый, кто умеет читать, может нормально готовить, надо только быть внимательным. Надеюсь, в дальнейшем у меня вообще все будет получаться.

– Зачем тебе становиться хорошей поварихой? Что в этом интересного? – Я считала работу на кухне западнёй и не понимала, как можно к этому стремиться, – научишься хорошо готовить, и будешь пожизненно приговорен к обслуживанию других.

– Каждый хочет быть в чем-то мастером, – возразила Лорен. – А я тут нужна.

На кухне Лорен тщательно убирала волосы. Заплетала тугую косу, которую забрасывала за спину, а выбивающиеся пряди закрепляла заколками.

– Конечно, ты им нужна. Еще бы! Нужна, чтобы выполнять работу, за которую кому-то другому им пришлось бы платить. Не будь тебя, они нашли бы другую девушку.

– Ха, – улыбнулась Лорен. – Ты лучше вот о чем подумай: не будь меня, этой другой могла оказаться ты.

Я отказалась подхватить кухонную эстафету матери, но все же заняла ее место, правда в другом. До сих пор я понятия не имела, сколько всего она делала для сестры Эванджелины. Она стирала ее вещи и помогала ей одеваться. Помогала пересесть из обычного кресла в инвалидное и лечь в постель. Теперь я взяла это на себя. Сначала я боялась. Мне не нравилось постоянно убеждаться, до чего она слаба. Не нравилось, что временами ее пошатывало и она тяжело повисала у меня на руке. Но больше всяких дурацких предрассудков меня по утрам напрягал ее вид без монашеского одеяния. Ее жидкие длинные волосы падали ей на плечи, пока она не заправит их под накидку. Они казались мне какими-то нелепыми – не такими я их себе представляла. Из-за этого она выглядела особенно хрупкой и уязвимой.

Еще меня раздражало, что, когда мы оставались вдвоем, она заводила разговор о моей матери. Если на кухне толпилось много народу, имя матери звучало крайне редко. Разве что кто-то спросит: а как Роуз готовила белый соус, а где Роуз держала кардамон. Но наедине со мной сестра Эванджелина постоянно вспоминала всякие мелкие подробности, что меня бесило.

– Твоя мама, в отличие от меня, была человеком практичным. Я могла по многу раз делать то-то и то-то, но никогда не старалась сделать это получше. А твоя мать ко всему подходила с умом, – говорила она, пока я безуспешно искала под кроватью ее левую туфлю. – В восемьдесят лет мне стало трудно шнуровать ботинки. Артроз, понимаешь ли, суставы пальцев уже не те. Кое с чем я еще справлялась, но со шнурками – беда. Иногда по утрам мне плакать хотелось от собственной беспомощности. И знаешь, что придумала Роуз? Она поехала в город и купила мне мокасины. Причем на свои деньги. Не просила у матери Коринны или еще у кого. Мокасины! Почему я сама не догадалась?

– Не знаю, – ответила я.

Туфля нашлась под шкафом. Непонятно, как она туда попала, но я сидела, держа ее в руке, и представляла, как мать едет покупать мокасины. И вдруг меня охватила злость на нее, что с точки зрения логики не поддавалось никакому объяснению. Значит, ее бегство так и будет без конца настигать меня. Самыми невообразимыми путями.

Судя по всему, отец труднее, чем мы все, свыкался со случившимся. В отличие от сестры Эванджелины, которую так и распирало поговорить о моей матери, он через несколько дней вообще перестал упоминать ее имя. И эти умолчания красноречивее любых слов свидетельствовали о его печали. Отец вообще не отличался болтливостью. Он всегда был скуп на разговор, но теперь его молчание приобрело совсем другой оттенок. И он постоянно находил себе дело. Решил, что не повезет в Оуэнсборо ставни для очистки пескоструйкой, снял их и сдирал верхний слой краски вручную на лужайке возле мастерской. Я принесла ему обед, потому что идти в дом он отказался. Он не хотел прерываться даже на перекус на улице. Я оставила ему термосы чая со льдом и бутылки воды в надежде, что ему хватит здравого смысла хотя бы попить.

– А ты не можешь заниматься этим в тени? – спросила я, ладонью козырьком прикрывая глаза.

– На ярком свете лучше видны мелкие пятнышки краски, – объяснил он.

– Возможно. Но ты рискуешь получить тепловой удар. Здесь печет, как в аду.

Он на мгновение отвлекся от работы и вытер вспотевшие лицо и шею платком. От долгого пребывания на солнце рубец на его лбу воспалился и покраснел, как будто он рассек себе лоб пару минут назад.

– Можешь побыть со мной? – спросил он.

– Я захватила себе обед. – Я села на траву и достала из пакета два сэндвича.

Отец был единственным, для кого я соглашалась готовить, особенно теперь, когда он предпочитал есть дома.

Сидеть на траве не доставляло мне никакого удовольствия. В разгар лета она высохла, загрубела и в ней кишели жуки – где ни пристроишься, сразу попадаешь в центр их вселенной. Но упоминать об