Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– Сесилия, – сказала она.

Она умела по-особому произносить мое имя, если чего-то от меня хотела. Выговаривала каждый слог как отдельное слово. Почти пела. «Се-си-и-и-ли-и-и-я».

– Я ухожу, – сказала я.

– Нет, – сказала она. – Иди ко мне.

Я подошла и села на краешек кровати, на самый-самый краешек. Она наклонилась и взяла меня за руку. Стиснула ее, но я не ответила на пожатие.

– Сегодня я была не очень хорошей монахиней, – сказала она. – В другой день я бы объяснила тебе, как действует Господь и почему мы не всегда способны уразуметь Его пути, хотя Он всегда выбирает единственно правильный. Я уверена, что это так и есть, но сегодня я это понимаю умом, а не сердцем, и мне стыдно. – Она сильнее сдавила мою руку, мне даже сделалось чуточку больно. – Сегодня я самонадеянная старуха, и мне так грустно, как никогда раньше, потому что я пожелала того, чего никак не могу получить. У меня нет того, чего я хочу, и мне это страшно не нравится. На свете нет ничего, что могло бы вынудить Роуз помочь мне, потому что она уже ушла. Но ты здесь, детка, и, запомни, тебе придется помочь мне. Я знаю, ты разваливаешься на куски, но я не могу допустить, чтобы ты тоже ушла от меня, особенно сейчас, потому что я не смогу этого вынести. – Она взяла меня другой рукой за затылок и повернула лицом к себе. – Вот в чем будет твоя помощь: ты станешь той, кто напоминает мне, как действует Господь, как Он дает нам то, в чем мы нуждаемся. Ты станешь таким человеком для меня, а я – таким человеком для тебя. Я не могу потерять Роуз и тебя тоже. Это слишком много для меня. Слишком много для кого угодно.

Я бы заплакала, но так устала и мне было так больно, что я не сомневалась: стоит начать, и я уже не остановлюсь. Поэтому я подняла ноги на кровать и положила голову ей на колени, а сестра Эванджелина запустила пальцы мне в волосы и посмотрела в окно.

– Какое сегодня число? – спросила она.

– Третье июля.

– Выходит, в конце концов Господь нам все же кое-что поведал, – обрадовалась она. – Сегодня день святого Фомы. Фомы неверующего. Он не пошел с другими апостолами к пустой могиле Сына Божьего, а когда они ему рассказали о ней, он не поверил и молвил: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю». И вот, когда Христос снова явился и они остались вдвоем, Он призвал Фому: «Подай перст твой сюда и посмотри на руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои и не будь неверующим, но будь верующим». И Фома пал к его ногам и воскликнул: «Господь мой и Бог мой!» Но угадай, детка, что ответил ему Иисус. А вот что: «Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и уверовавшие».

В тот же вечер, но позже, когда кто-то приготовил ужин, а кто-то убрал со столов и вымыл посуду, я пошла в дом матери. Понятия не имею, что я надеялась там найти. Наверное, думала, что все будет выглядеть как-то иначе, но все оставалось по-прежнему. Я не часто бывала у матери в доме и никогда не ходила туда одна, разве что она посылала меня из кухни за книгой рецептов, забытой на ночном столике. Конечно, я хорошо знала этот дом, потому что жила там в детстве, а после того, как пять лет назад мы с отцом перебрались в дом на другой стороне луга, она ничего там не изменила. В моей памяти дом сохранился как прекрасное место, где я росла. Мне нравилось, что он маленький и что кухня и гостиная представляют собой одну большую комнату. И можно валяться на кушетке и видеть всех. Этот дом был полной противоположностью «Святой Елизавете» с сотней мест, где легко потеряться. Маленький дом сближал нас хотя бы потому, что мы всегда были рядом.

Но сейчас я смотрела на него глазами матери, которая возвращается домой одна. Она здесь просто спала. Чистила зубы, читала книжки и убивала время. Ни телевизора, ни радио у матери не было. На случай, если сестре Эванджелине что-то понадобится ночью, имелся телефон, но сомневаюсь, чтобы мать когда-нибудь по нему звонила. Не помню, чтобы она звонила нам или я звонила ей. Она жила здесь все эти годы, но и пальцем не шевельнула, чтобы сделать этот дом своим. Никаких фотографий в рамках или дурацких безделушек, которые люди держат на столиках у кровати. С тем же успехом это мог быть домишко, какой снимают на лето, или что угодно еще. Она не оставила в доме следов, и теперь, когда она уехала, ничто не говорило, что она здесь жила.

Я пошла на кухню и открыла буфет. Увидела банку растворимого кофе, банку сахара, пачку соленого печенья, арахисовое масло. Сборная посуда: два стакана, чашка, четыре ложки. В ящике под плитой я нашла начатую пачку «Мальборо». Я и не знала, что мать курит. Поразительно. Я достала сигарету, включила газовую горелку и закурила. До того я курила раз или два, после школы, с девчонками на вечеринке. Мне не понравилось. Но сейчас я затянулась и задерживала дым, пока не закашлялась, но все равно продолжила курить.

С сигаретой в руке я пошла в спальню и включила свет. Кровать была застелена, все разложено по местам. Я приподняла покрывало, заглянула под кровать. Ни тапок, ни потерянной сережки, ни бумажного носового платка. Даже пыли не было. Интересно, она тут вообще когда-нибудь появлялась? Я сидела на кровати и курила, стряхивая пепел в ободок настольной лампы. Следовало пойти взять блюдце, но я решила, что это не имеет значения. Я погасила сигарету и полезла в шкаф и комод. Я так обрадовалась, что все ее платья на месте, даже что-то пробубнила вслух. Как частный детектив, я искала улики. Она бросила все ненужное. Я снимала с плечиков платья и прикладывала к лицу. Одежда сохранила ее запах. Раньше я никогда не задумывалась, как пахнет мать. Она не пользовалась ни духами, ни губной помадой, и от ее вещей исходил едва ощутимый аромат стирального порошка – сладкий и цветочный. Я взяла знакомое платье из хлопка с рисунком в зеленый листочек, таким мелким, что с некоторого расстояния он был вообще неразличим.