Загубленная жизнь или Исповедь пьяницы. Рассказ из жизни финских крестьян - Пиетари Пяйвяринта

— Конечно, если бы не Его божественная помощь, плохо бы пришлось, — докончил я.

Матти, между тем, посматривал в окно.

— А, загоны-то еще не запаханы!.. — и собрался было выйти.

— Не напьетесь ли кофе? — спросила его Керту.

— Нет еще, подожди; я скоро вернусь, — и ушел.

Глаза Керту блестели радостью. „Теперь я знаю, что он выздоровеет; заметьте — со дня смерти матери его не занимало хозяйство!“

Матти, действительно, скоро вернулся и выпил свой кофе.

— Я был в поле, указал, что делать!.. — заметил он при этом.

— Посмотри, батюшка, как наши бедные цветы-то завяли... никто не польет их, — говорит Керту, отправляясь за водой.

Скоро цветы жадно пили свежую влагу: все это были добрые приметы. По мере подъема душевного мира, вспоминались обыденные обязанности, о которых до сих пор забывали...

Утро уже кончалось. Путнику пора в дорогу. Как хозяева ни упрашивали меня остаться хоть на денек, я не согласился. Всякого зовет собственное дело, и у меня оно было.

Но без завтрака меня не отпустили.

———

Конечно, на обратном пути я не миновал моих новых знакомых. Еще на дворе, завидев меня издалека, встретил меня хозяин. Он так крепко обнял меня, что я едва освободился из его объятий. Это был привет здорового человека, И, действительно, здоровье, спокойствие и радость видны были в каждом его движеньи. Он сам отпряг мою лошадь, радушно повел меня в свои комнаты. Керту кивала мне из окна своей милой головкой и спешила встретить меня на крыльце; она тоже была теперь веселая, здоровая. Она повела меня за руки в комнаты. В зале Керту указала мне на цветы.

— Поглядите, цветы уже не вянут, как в тот ваш приезд, они пробудились к новой жизни!..

— Это Господь оживил их! — замечаю я.

— Через вас, — прибавляет торопливо хозяин.

И щечки Керту расцвели, как ее бальзамины. Она скоро вернулась, ведя маленького Юрьо. Юрьо, крепкий и свежий, уже начал ходить и был славный ребенок. Он был чисто, опрятно одет.

— Вот еще наш цветочек, и самый дорогой у нас, — заметила Керту, обнимая мальчика. — Юрьо, подай руку дяде! — и Керту подвела Юрьо ко мне.

Поднимая еще издали свои ручонки, переваливаясь, добрался пузан до меня и крепко ударил своей ладонью по моей, весело лепеча что-то на своем детском языке. Глаза отца, полные гордости, всюду следили за ним. Он нагнулся над ребенком, заигрывал с ним, старался весело ему улыбаться. Кто видел прежнее, с трудом поверил бы переменам, особенно в Керту. Вот она перед нами — гибкая, стройная, веселая, чистая, как безоблачное небо; внутренний мир согнал с ее личика прежние облака, нагнанные было горем...

— Вот, посмотрите на Керту — живая мать! — замечал снова Матти.

На этот раз я опять переночевал, но время проведено было уже иначе. Теперь я спокойно заснул, потому что в семье царили мир и любовь... Хозяин, как и тогда, вспоминал свою жену: в нем еще заметно было много скорбной боли, но были и другие чувства, мирящие с жизнью. Тихая печаль ставила границу между спокойствием счастья и легкомысленными порывами веселья, между горем прошлого и радостью жизни настоящего... Матти мне рассказал, что часто во сне он видит свою Керту; верит, что она уже простила и не обвиняет его. Он намерен теперь всю жизнь посвятит памяти своей жены; желает скоро соединиться с ней, но он сознает, что еще нужен детям, обязан оставаться их опорой, пока Господу не угодно будет призвать его к Себе.

Сердечно обняв друг друга, мы, наконец, расстались. Мы знали, что видимся, пожалуй, в последний раз. И Матти и Керту далеко провожали меня, и долго еще мы простояли при прощаньи. Многое пришлось порассказать друг другу, о многом вспомнить!..

———

Прошло года четыре. Неожиданно я получаю следующее письмо:

„25 мая, 187... Многоуважаемый друг! прошу вас сделать нам честь своим присутствием на бракосочетании моей дочери Керту с Куселем младшим, имеющем быть в моем доме 20 июня сего года, в 11 ч. утра.

Ваш Матти Понтель“.

— Да благословит же их Бог!.. — молвим мы вместе с нашим читателем...