Загубленная жизнь или Исповедь пьяницы. Рассказ из жизни финских крестьян - Пиетари Пяйвяринта

— Что с тобой, Матти? Мне больно тебя видеть таким...

Я зарыдал.

— Моя добрая Керту, я вел скверную жизнь и для себя и для других. Это я погубил тебя, вместо того, чтобы благоговеть пред тобой за то, чем ты была для меня; за то, что ты хотела защитить мою честь, честь семьи, я упрекнул тебя бедностью; но я всегда находил, что твои достоинства выше всякого богатства! Я знаю причину твоей болезни — она во мне!.. Я нанес тебе рану; за твою доброту, кротость, любовь я убил тебя. Прости, о, прости меня! Я обещаю тебе исправиться, я исправлюсь... Во второй раз в жизни я сознаю, как ты мне дорога... О, Керту, прости мне!

Покамест я говорил, Керту не проронила ни одного слова; она вовсе не ожидала от меня такого признания. Она была поражена им, как неожиданностью. Только я кончил, она тихо-тихо высвободила свою руку из моих, опустилась на кровать и легла. Она была бледнее и бессильнее прежнего. Видимо, мои слова взволновали ее глубоко. Полежав немного молча, она повернулась ко мне ближе; нежный румянец показался на ее бледных щеках, чего я давно не замечал уже... Так сильно поднялось чувство в этом разбитом сердце!..

— Боже мой, Боже мой! Что ты говоришь, Матти, что ты сказал? — шептала она тихо. — Как хорошо теперь на душе!.. но, Господи, как и больно!.. Душа хотела бы жить, но тело так страдало, так долго страдало, что выдержит не долго... Теперь мне верится, что Бог не даром дал мне еще жить, чтобы слышать твое раскаяние, твое сознание, что ты выбрал дурной и грешный путь! Слава Господу, открывшему твои глаза, пока я не закрыла свои! Береги этот голос, призывающий к добру; молись и проси у Него помощи и прощения! Еще не поздно... Много, много страдала твоя Керту, страдала из любви к тебе и к ребенку; но много, в тысячу раз больше, я могла простить тебе! О, как бы я желала жить еще для тебя и ребенка!.. Но чувствую, время мое пришло... Кабы это раньше — годом, двумя...

Ее голос замолк... Она опустилась, бессильно закрыла глаза, протянула мне руку, которую я взял бережно своей... Долго так просидел я у ее кровати, заливаясь слезами. Слова ее глубоко пали на мое сердце, и я чувствовал яснее, что я сделал...

Вскоре все домашние заметили во мне перемену; слух распространился о ней и между соседями. И вот однажды, вижу, старик Кусель степенно идет к нашему дому; холодная ярость охватила меня. Мне казалось, что он идет с упреками и угрозами, — я ждал его появления... Вот он вошел и сейчас же приблизился ко мне, подал руку и сказал:

— Мир с тобой! Я слышал, что ты изменил свою жизнь... благодарю Господа!

Я разрыдался; я просил его простить мне прежнюю обиду... я поцеловал его руку, и мы обнялись...

— От сердца извиняю тебя, — проговорил он и ушел от меня важно и степенно попрежнему.

Его разговор был всегда краток, кстати, выразителен и силен; язык его был полон мощи, как и рука, которую я испытал на себе!..

Как ни странно, но жена моя должна была родить опять, хотя силы ее слабели. Здоровье ее ухудшалось с каждым днем, и скоро она слегла в постель совсем. Я уже не оставлял своего места у ее кровати, день и ночь ухаживая за ней.

— Как теперь хорошо, батюшка!.. так умирать совсем нетрудно... я вижу твое раскаяние, я чувствую, что ты опять полюбил и меня и свое доброе имя!.. — говорила она.

— Ты не умрешь... ты не должна умереть... я не переживу тебя... я тоже умру! — молил я.

— О, как бы хотелось жить еще с тобой и детьми, но не могу!.. Ты слышал, что я сказала: с детьми? хотя у нас еще одно... Я подарю тебе еще одно, я чувствую, что оно останется жить... ты должен жить для него, для них. Воспитай их в страхе Божьем!..

Действительно, скоро она родила сына; правда, при рождении он был слаб, но остался жить, как предсказала Керту. С той минуты, когда я открыл жене свое сердце, — она не могла перенести и эту радость. Рождение ребенка истощило последние искры жизни и ускорило смерть.

Я позабыл рассказать о детстве первого нашего ребенка. Это была дочь, наша вторая Керту... Она родилась и выросла в лучшую, счастливую пору нашей жизни. Мы оба — я и жена — окружали ее своею любовью и своими попечениями. Она и любила нас одинаково. Но маленькая Керту начала замечать меня пьяным, поняла, что это дурно; ее детская любовь отшатнулась от меня и заменилась робкой боязнью. Она рано начала делить горе своей матери, а передо мною оставалась молчаливой и запуганной. С летами все более и более походила она на мать... Будь она поздоровее, вы бы увидели в ней теперь вторую мою покойную Керту, — так они похожи друг на друга...

— А разве она больна? — спросил я удивленно.

— Нет, не больна телом, но она больна сердцем, как и ее мать... Слушайте же дальше ..

Когда я обещался моей жене, я подозвал к себе маленькую Керту; наедине я сказал ей, что я дурной человек, великий грешник пред Богом, людьми, женой и детьми, что я глубоко оскорблял и ее, но что теперь я уже сделался другим человеком. Это так обрадовало дочь, что она заплакала, бросилась мне на шею, стала целовать мои руки, голову. С этой минуты ее любовь ко мне вернулась; прежняя запуганность пропала... Только огорчало ее безнадежное положение матери, которое она понимала. Она тоже ни на минуту не оставляла ее кровати; едва несколько часов отдавала она отдыху, и то благодаря моим настойчивым приказаниям. Раз мы оба сидели около больной. Керту стала говорить:

— Вы оба устали, ухаживая за мной... за это время мне было так хорошо, как никогда!.. Теперь у меня нет того горя, которое до сих пор так тяжело лежало на душе!.. Я теперь с покойным сердцем доверяю тебе наших детей, батюшка!.. Воспитай их добрыми христианами и честными людьми; береги их от житейских бурь, которые погубили многих. Я уйду скоро