Загубленная жизнь или Исповедь пьяницы. Рассказ из жизни финских крестьян - Пиетари Пяйвяринта

Жена, сама крестьянка, с крестьянской точки зрения посмотрела и на мой порок. Она видела в нем два зла. Нежно и крепко, приводя на память слово Божие, она старалась убедить меня бросить вино; говорила, что это погубит счастье целой семьи. Я не противоречил, но мне казалось, что она сердится без достаточной причины. По-моему, я не был пьяница; были другие гораздо хуже меня...

Никто в приходе не знал еще о моем пороке. Я тщательно скрывал его от других; но зато дома выпивки повторялись чаще и чаще; жена сильно загрустила. Долго, ни ей ни мне не удалось обманывать соседей; начали говорить, что Матти Понтель пьет. Болтливая сплетница, какая-то старуха, перенесла эти вести и в наш дом. Ока при этом добавила, что старик Бусель, узнав о моем пороке, опять заметил: „К сожалению, сбылось мое пророчество!“

Отзыв, повторенный уже в другой раз, особенно тогда, как мне казалось, что я не был пьяницей, снова меня взорвал, и я решился отплатить старику по-своему. Молва глубоко огорчила жену. Раз наедине она завела разговор о том, что теперь дело становится менее поправимым. „Если бы ты напивался только дома, я бы еще перенесла это. Но когда это сделалось предметом молвы и посторонних сплетен, честь мужчины пропала, но пропала вместе и честь целой семьи!..“ говорила она.

По-моему, жене не след было говорить так! Казалось, что моя честь не должна была пострадать от сплетен. Я был человек богатый; все соседи были у меня в долгу; они меня уважали, часто обращались ко мне за советами по делам общины. В виду этого жене излишне было волноваться. Впервые тогда пришло мне на ум, что особенно моей-то жене не к лицу было упрекать меня за пьянство. Ведь проживались не ее деньги! Она ведь ничего за собой не принесла!.. Этого мало, отец Керту умер. Все, что осталось, ушло за долги, семье не осталось ничего. Две дочери были уже замужем; остальные две — девушки, пошли служить в люди. В доме был один сын, да и тот пошел в свет искать счастья. Старая мать осталась одна. Керту горячо упрашивала меня принять мать к себе в дом. Я не мог отказать ее горячим и кротким просьбам, исполнил ее желание, конечно, справедливое, потому что любил жену действительно от всего сердца. Она была доброе, кроткое, любящее существо и служила дому с толком, заботясь неусыпно о хозяйстве с таким же самоотвержением, как и в первое время. Она стоила этого, заслужила свое приданое; а мне все-таки казалось, что жена зашла уже слишком далеко со своими упреками и упрашиваньями. Я взял мать Керту; старуха была слаба и болезненна, с ее прибытием прибавлялся в моей семье еще лишний рот, а Керту ведь ничего своего в дом не принесла, кроме своего рта! Я прежде об этом не поминал Кэрту; у меня еще оставалось довольно совести. Таким образом прошел еще год. Однажды мне пришлось целый день по делам пробыть в большом селе; я возвращался домой поздно вечером и был пьян. По пути я проходил мимо домика старика Куселя. В душе вспыхнула давняя жажда отплаты. Шатаясь, я вошел в домик старика. Он спокойно занимался какой-то работой; кажется, он что-то вырезывал из дерева. Я прямо набросился на него с бранью.

— Так подло поступать!.. — вскричал я. — Слышишь ты — подло!..

Старик взглянул на меня пристально.

— Что это значит?

— Это значит, что я научу тебя уважать честь других, я отучу тебя заглядывать в чужую жизнь!..

— О, Господи, неужели дела дошли до этого? — проговорил старик, печально осматривая меня.

— Да, вот до чего дошло! — закричал я и схватил старика за шиворот.

Но дальше вышло совершенно уже не по-моему!..

Старик в молодости отличался необыкновенной силой; в своей жизни рогатиной один на один положил он не мало медведей. Молча приподнялся он, в свою очередь схватил меня за ворот, — и в одно мгновение, приподнятый на воздух, я очутился за крыльцом дома.

— Ах ты, погибший, бесстыдник! — обозвал меня старик и попрежнему спокойно и важно возвратился в свою комнату, как будто не случилось ничего особенного.

Я приподнялся в бешенстве, скрежетал зубами и, стиснув кулаки, грозил ему с бессильной злобой. Я опять хотел ворваться в комнату старика, отколотить его; но скоро чувство уважения к его жилистым рукам, крепость которых испытало не мало медведей, и красноречивый, только-что данный мне урок заставил меня призадуматься и отложить расправу до другого раза. Я пошел своей дорогой. О, как бы я был рад, если бы старик Кусель был моим должником! О, что бы я с ним сделал!.. Но, к моему горю, он жил своим доходом и никому, не только мне, должным не был. Поневоле я не мог досадить ему и этим путем.

Еще я не успел вернуться домой, как Керту уже знала обо всем: узнала от той же сплетницы старухи, как и прежде. Вернувшись домой еще довольно хмельным, я не мог не заметить что Керту была бледна. Она не обращала внимания на сплетни; но все-таки знала, что во всякой сплетне всегда своя доля правды. Она глянула на меня печально, шепотом просила войти поскорее в особую комнату, чтобы остальные в доме не успели ничего заметить. Я послушался, но эта предосторожность меня разозлила. Когда мы вошли в комнату, Керту бросилась ко мне на шею и разрыдалась.

— О, мой милый, дорогой батюшка!— едва могла проговорить она сквозь сдержанные рыданья („батюшка“ так она называла меня обыкновенно). — Ты теперь потерял свой последний стыд, последнюю искру чести; ты не только открыто по селу идешь, шатаясь, пьяным, — ты до того забылся, что мог оскорбить такого почтенного человека, как старик Кусель. Подумай, дорогой батюшка, до чего ты дошел, пойми свое положенье и спеши исправиться! Подумай о твоей жене, о твоем ребенке!.. Если пойдешь так и дальше, ты погубишь и себя и нас. „Кто не исправляется, тот делается хуже“... помни!..

Я еще был страшно разозлен после неудачного нападения на старика и того урока, который он только-что дал мне. Я хорошо знал, что завтра же над этим будет смеяться все наше село. Я тихо освободился из объятий жены и сказал:

— Не приходится тебе так часто водить меня на своих помочах; тебе, которая ничего не внесла в дом, кроме голодных ртов!..

Керту, вслушавшись, смертельно побледнела. Она вся с ног до головы