Загубленная жизнь или Исповедь пьяницы. Рассказ из жизни финских крестьян - Пиетари Пяйвяринта

Нет слов описать то блаженство, которое было теперь у меня на сердце. Мы начали говорить о будущем, решили сделать оглашение о себе в ближайшее воскресенье,—откладывать не было нужды...

Уже было поздно; пора была расстаться. Мы нежно простились друг с другом. Два соединившиеся теперь сердца любовно прижались друг к другу.

По возвращении моем первым делом было послать с своими свадебными подарками к пятитысячной невесте, жившей в другом приходе. Мое требование встретили так бесцеремонно, что сравнение пятитысячной невесты с моей Керту было далеко не в пользу первой.

Не обошлось без путаницы. Все знали о двух готовящихся свадьбах; знали об оглашениях браков — моей с пятитысячной невестой и Керту с богатым женихом. Приходские кумушки со сплетнями и новостями сновали из угла в угол по двум приходам. Рассказы о богатстве будущих молодых, предположения об обильных пиршествах впереди повторялись и росли с каждым днем, переходя из одной деревни в другую, увеличиваясь в размерах, как снежный ком. Вот наконец и воскресенье. С нетерпением толпа ждала конца проповеди и оглашений. Наш пастор окончил проповедь. Общее разочарование, — оглашение появилось одно для Матти и Керту, и ничего более... Только!.. Все как будто упали с облаков.

Да... ну, вот оглашение было сделано обычным порядком... Не долго спустя мы обвенчались. Свадьба была пышная. Не было недостатка ни в яствах ни в напитках. Все шло торжественно и порядком... Керту невестой была действительно хороша, и мне казалось, что все мне завидовали. Я сам себя чувствовал счастливейшим из смертных... Кончились и пиры... Керту была моя, а я — ее; я любил ее всем сердцем, она — меня...

Теперь мы дружно принялись заботиться о хозяйстве. У меня были обязанности хозяина, у Керту — хозяйки. Керту была ловка, внимательна во всем и ко всему. Любо было видеть, какой порядок завела Керту. О, как весело, когда усталого встречает нежное, любящее существо! Улыбаясь ласково, Керту шла навстречу и, скользя легкой походкой, приглашала меня торопиться домой, в теплую опрятную комнату; если зимой, — спешила снять с меня запорошенный снегом кафтан, брала оледяневшую обувь; если летом, — своим сияющим белизной платком отирала мое покрытое потом и пылью лицо, подавала что-нибудь напиться, освежить засохшие губы... Какая счастливая пора!.. Если бывала печаль, неудача, Керту всегда спешила с словом утешения, старалась отклонять заботы, и ничто не могло устоять пред тем тихим светом благодати, окружавшим каждый шаг ее, каждое слово. Все исчезало, как дым, пред веянием теплого весеннего ветра!.. Прошло еще несколько времени. Керту скоро надеялась быть матерью; долго из застенчивости скрывала от меня то, что удваивало мое счастье.

Так прошло года полтора. Счастливая пора еще продолжалась, — родилась здоровенькая и хорошенькая дочка и дополнила наше счастье, — его не выразишь словами. Керту быстро оправилась после родов; она хотела сама кормить ребенка; другим она не доверяла. Стоило только посмотреть на мою Керту, как в свежей белой кофте, склонясь над колыбелью, нежно пестовала она здоровую, чисто одетую дочку!.. Тогда мне приходило на ум Св. Семейство, — вон как там! — и хозяин остановил свой взгляд на висевшей на стене картине, — Матери Христа с младенцем Иисусом Рафаеля, и замолк, погруженный в раздумье.

Рассказывая эту пору своей жизни, он, видимо, забывал свое горе. Его голос, его лицо приняли более спокойное выражение. Я наблюдал за ним внимательно. Когда он взглянул на картину, слезы как будто застыли в его глазах, и он долго не мог оторваться от нее.

Мне нужно было продолжение рассказа: хозяин все-таки не дошел до своего горя. Тихо подойдя к нему, я по-дожил руки на его плечо и сказал, пристально смотря в глаза:

— Ну, что же дальше?

Хозяин перевел свои глаза от картины на меня; я заметил, что он долго не понимал моих слов. Наконец, лицо его прояснилось, он опустил глаза; казалось, наконец, понял.

— Да, добрый человек, жизнь моя действительно была одно счастье до той минуты, на которой я остановился в рассказе. Зная эту половину, лучше поймете остальное. Мне так хочется облегчить мое сердце...

Так прожили мы еще несколько лет. Ребенок рос, окреп, стал двойником матери, не даром мы назвали его тоже Керту. Теперь у нас родился еще мальчик, но Богу угодно было призвать его к себе еще маленьким и спасти от этой юдоли скорбей. Вот в это-то время и вкоренился во мне тайный порок. Ни холостым ни женатым, я никогда не был пьяницей, и никто не видал меня пьяным. Но когда мне случалось выезжать из своего прихода в чужие люди, а то и дома, тайком, я напивался часто. У меня еще с молодости была эта слабость. Родители умерли рано, — некому было наблюдать за моим воспитанием. Раз мне предложили выпить водки; я ответил, что она мне не по вкусу, слишком, грубо, не то, что ром, пунш, коньяк — все это, разумеется, не часто встречается по деревням. Я всегда отшучивался таким образом, но в сущности жаждал ее, этой водки!

В Куселе жил тогда один старик, которого все село считало мудрым. Когда до него дошел слух о моей остроте, он серьезно заметил:

— О, это дурная примета!

Мне передали замечание старика; оно меня сильно взбесило. Я счел отзыв за грубое оскорбление, которое осмелились бросить в меня, богатого, уважаемого хозяина, каким я всегда считал себя. Казалось, что так отозвался старик из зависти к моему богатству. Я был так ослеплен, что возненавидел старика самым искренним образом. О, если бы я тогда принял к сердцу его пророческие слова, как бы следовало; вдумался бы в свое положение, — пороку не удалось бы разрастись в ту ядовитую змею, которая потом отравила мое счастье, а из меня сделало самое жалкое существо на свете!..

В первый год семейной жизни я тщательно скрывал от жены свою страсть к вину; долго продолжаться это не могло. В первый же раз, как она заметила меня пьяным, она подумала, что это была случайность, особенно, когда я нагло вывернулся перед ней. Тогда мне еще было стыдно!.. Она с участием ухаживала за мною, пьяным; я обещал, что это не повторится; обещание было новой ложью. Обман недолго бывает тайной. Чаще и чаще проницательный глаз жены замечал мое пьянство.