Загубленная жизнь или Исповедь пьяницы. Рассказ из жизни финских крестьян - Пиетари Пяйвяринта

Так говорила жена мне и маленькой дочке, когда мы сидели возле ее кровати. Мы плакали; сердца наши разрывались от горя...

— Не плачьте, а радуйтесь, что Бог призвал тебя к исправлению, — утешала она нас.

Больная слабела все больше и больше... Много бессонных часов я провел около нее. Раз дочь Керту уговорила меня уснуть, обещая смотреть за больной. Я послушался и вместо короткого отдыха заснул крепко... Беспорядочные сны давили меня своими кошмарами. Вдруг кто-то дотронулся до меня. Это была маленькая Керту, с свечей в руках... Был близок рассвет, глаза ее были полны слез; она тихо сказала:

— Пойдем, отец, матушка хочет говорить с тобой!..

Я догадался, что настала последняя минута. Дочь пошла вперед. Мы вошли оба... Вид Керту испугал меня. Она была бледна, и глаза ее уже застилал, как пеленой, туман смерти. Видимо, она хотела что-то сказать, но у ней уже не было голоса. Я приложил ухо к ее губам, и она чуть слышно прошептала: „Я чувствую смерть!.. Помни, что я говорила тебе, и что обещал мне ты — заботься о Керту и сыночке“...

Она замолкла, закрыла глаза, потом опять взглянула, протянула руку, тихо пожала мою. Это тихое пожатие показалось мне дуновением ветра... Я опять наклонился к ней.

— Прощай, Матти, твоя Керту умирает, всегда, всегда любя тебя. Прощай!

И я почувствовал, как потяжелела ее рука. Глаза сделались мутны, вздохи стали реже, наконец, только слабое биение сердца обличало еще жизнь... но и оно скоро замолкло, и последняя искра жизни потухла, — Керту умерла! Но я не мог выпустить холодной руки умершей; я просидел возле нее долго, долго, упорно всматриваясь в ее лицо, на котором уже положила след железная рука смерти. Бог знает, долго ли бы я просидел еще, если бы не пришли и не оторвали меня другие. Только тогда я успел ясно понять, что случилось. Там лежала моя жена, холодная, раздавленная колесом жизни. Честно она боролась; трудна была борьба ее любви; глубока рана, принесшая ей смерть!.. Но теперь как будто еще раз, как в первые года нашей жизни, улыбка появилась вновь на ее устах и так застыла навеки. „Бедная твоя Керту!..“ „Больно, больно тут, в сердце!“ раздавался ее шепот в моих ушах... „Умирает твоя бедная Керту, всегда и всегда тебя любившая!“ — ее последние слова: „Помни маленькую Керту и сыночка!.. Прости!..“ И вдруг в моем сердце послышался другой ужасный голос: „Это ты ее убил!“ Я вздрогнул всем телом... Я затрепетал, как на огне скрученное лыко, и лишился чувств. Долго ли пролежал я, — не знаю. Когда очнулся, много людей окружало меня; мне мочили голову холодной водой, держали у носа зажженное перо. Я увидел труп, и около него в слезах маленькую Керту. Я упал бы опять, если бы окружавшие не предупредили меня. Я вырвался от них и уселся на крыльце. Холодный воздух освежил мою голову. Я начал понимать окружавшее. Не стало уже той, которая так любила меня, любила до смерти, и которую я не оценил. Все казалось мне унылым и мертвым. Слезы прорвались, и я дал им волю... Я уже не стыдился деревни и плакал, плакал! Я ушел в свою комнату и лег. Все заботы остались на дочери и на домашних. Больной и телом и душой, я пролежал так несколько часов почти бессознательно... Утешенья посторонних были бесполезны...

Время было подумать о похоронах. Я настолько оправился, что мог принять участье в печальном обряде. Убитый горем, я смотрел, как пастор бросил последнюю горсть земли: „От земли взят и в землю обратится!..“ Глухо звучали в моих ушах комья мерзлой земли, которой могильщики засыпали гроб.

Я вернулся домой: здесь собрались посторонние... вспоминали, говорили что-то — что? — я не понимал их; они даже шутили,—все было напрасно. В моих ушах стоял один голос: „Ты- убийца жены, твоих двух детей. Они были бы живы, если бы ты не разбил сердце их матери...“ Поминки окончились... Все разошлись. Маленькая Керту сейчас же с женской деловитостью взяла в свои руки все хозяйство...

— Подождите немного, — прервал я. — И так эта девушка — ваша дочь Керту, а этот ребенок — ваш сын?

— Да, угадали! Это моя маленькая Керту и мой маленький сын, — ответил хозяин и силился улыбнуться, но это ему не удалось... Он продолжал:

— Сейчас же, как умерла жена, Керту принялась хозяйничать; но, вместе с тем, она не оставляла и ребенка. И день и ночь она с ним!.. Я знаю, что она не выдержит, — и горе и такой труд ей не по силам. К печали о матери ей прибавилось горе обо мне. Она понимает мое положение... Она измучена, и ее здоровье уже надломлено...

Самое любимое место для меня — это лес, где никто не мешает мне, где я могу прислушиваться к тихому шепоту: „Я уже никогда не буду здорова, наши дети не будут жить... Здесь болезнь... в сердце... Твоя бедная Керту... Я умираю, любя тебя, всегда и всегда!“ Часто кажется, я вижу ее облик то между деревьями, то за камнями, на скале. Он иногда близок; хочется его удержать, схватить, но он неуловим... Я иногда вскрикну: „Керту, Керту, не оставляй меня!“ Но она исчезает, и я прихожу в себя... Я скоро устаю в своей погоне за призраком, я должен отдыхать, прежде чем возвращусь домой!..

Такова моя жизнь после смерти Керту!.. Я не вынесу, я умру скоро, но как мне, неочищенному от греха, предстать туда... для страшного ответа?!. Я знаю свой приговор... Горе, о горе мне!

Я чувствовал глубокое сострадание к несчастному и спросил:

— Неужели никто не старался вас утешить?

— Я обратился было к одному. Он был из ордена кающихся; он выслушал меня, а потом сказал, что я великий грешник; что мне далеко до прощенья; что я должен долго каяться, страдать, молиться! Это был, верно, человек святой! Но что я могу сделать?.. Нет, для меня нет прощенья!.. Горе мне, горе!.. Пред людьми я, пожалуй, и прав; меня и теперь все уважают; но пред Господом — я все-таки тройной убийца... О, Боже, прости, если можешь!..

И он разрыдался и этим опять прервал свой рассказ. Я не старался мешать ему; но когда он несколько успокоился,