Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

небо. Листья стайками игрушечных кораблей покачивались на воде. На одной скамье сидела интеллигентная старушка и читала толстую растрепанную книгу, в которой половина листов не держалась в переплете. Женщина складывала прочитанные страницы на расстеленную газету. В квадратном ящике с песком копошились двое малышей. Старушка изредка поглядывала на них поверх очков. Скамья по другую сторону аллеи была свободна.

— Здравствуйте, — поздоровалась Даша, садясь напротив старушки. Та удивленно и долго разглядывала Дашу, потом озабоченно придвинула к себе растрепанные страницы. Она еще несколько раз взглядывала на девушку, пока снова не увлеклась книгой. Даше хотелось спросить, сколько времени — на руке у старушки были часы, — но она не посмела. Будь это у них в деревне, никто бы вот так равнодушно не отнесся к незнакомому человеку — старушка обязательно бы заговорила с Дашей. А тут к ней самой боязно подступиться.

Здесь Валерка и разыскал Дашу.

— Все время сидишь? Никуда не ходила? — спросил он, перепрыгивая через клумбу. — Пойдем обедать — у нас почти три часа в запасе.

Даша обрадовалась: хоть один знакомый человек появился — но уходить из укромного сквера никуда не захотела.

— Нельзя же голодом весь день. Еще неизвестно, сколько времени продлится суд, — убеждал он. — Если даже начнут ровно в четыре, все равно затянется до темноты. Я шофера отпустил до восьми часов. Идем, — он взял ее за руку.

Даша свободной рукой поймалась за спинку скамьи. Рука у нее оказалась сильной, он остро ощутил теплоту ее цепких пальцев. Молчаливая возня с нею нравилась ему.

Старушка, сидевшая на другой скамье, с панической поспешностью собрала книгу и заторопила малышей:

— Дети, пора обедать.

Те закапризничали, но подчинились.

— Видишь, какие послушные, а ты, — упрекнул Валерка, отступаясь от Даши, и сел рядом.

Когда бежал сюда, он больше всего боялся не найти ее. Он решил позвать Дашу в ресторан обедать. А начинать приходилось с того, чтобы переупрямить ее.

— Так… Будем сидеть здесь, в углу, как трусливые зайцы, от людей прятаться, — сказал он.

— Зайцы? — удивилась она.

— Бог мой! — воскликнул Валерка. — У тебя настоящие серые глаза. Серые и немного голубые. Честно! Никогда не видел настоящих серых глаз. Если говорят серые, значит с зелена или с желта — тигровые. А у тебя серые. Голубыми — сейчас кажутся от неба.

Даша тряхнула головой и опустила ресницы.

— Какие есть, — сказала она.

У нее были по-детски припухлые и необыкновенно выразительные губы: по ним одним можно было легко угадать ее настроение.

— Вот чудачка — обиделась. Как с тобой разговаривать?

— А не разговаривай — помолчи.

— Хорошо, если тебе так нравится. — Передразнивая ее, он капризно надул губы.

Оба выдержали недолго: исподтишка поглядели друг на друга.

— Подсматриваешь! — упрекнул он.

— А сам, — возмутилась Даша.

— Хорошо: оба, — признал он, снова поднялся на ноги и взял ее за руку. Даша сразу напрягла мышцы. — Хватит! Ты забилась сюда потому, что боишься людей, потому что одета не по-городскому — признайся? Ты глупая, Даша. — Он поразился, как легко и радостно выговорилось ее имя. — Посмотри, как я одет: на ком еще увидишь в городе такие старые линялые брюки-хебе и спецуху с дырявыми карманами, у кого еще на ногах такие бухалы со шнурками из сыромятины? Никто не носит. А я же не боюсь. Почему ты такая трусиха?

— Трусиха! — Даша сердито сузила глаза и поднялась со скамьи.

В маленький городишко осень прокралась по скверам, выжелтила молодые тополя, недавно посаженные по обеим сторонам улицы. Ветер смел нападавшие листья с асфальтированного тротуара, наворошил их по закраине. Мальчишка со школьным ранцем за плечами бежал впереди, топтал шуршащие вороха.

Улица выглядела городской только потому, что была асфальтирована — по обеим сторонам тянулись одноэтажные деревянные домишки, редко в два этажа — нижний кирпичный. Один такой дом тупым срезом выходил на угол. Раньше здесь, видимо, была дверь, возможно в бакалейную лавку — теперь переделанная в окно. Весь центр помещался на обширной террасе реки. Над нею громоздились сопки, поросшие соснами. Новые кварталы вклинивались прямо в лес. Удручающее однообразие кирпичных и шлакоблочных коробок господствовало наверху. Оптимисты старожилы насчитывали своему городу больше двухсот лет. Судя по добротным деревянным срубам на нижних улицах, ему и впрямь было не мало — хотя, может быть, далеко до двухсот.

Солнце накалило асфальт, от него было знойно, почти по-летнему. Из двух автоматов на перекрестке улиц ни один не был заправлен, зато невдалеке стояла передвижная тележка, женщина в халате торговала газировкой. Запах сиропа слышался издали.

— Хочешь пить?

— Не… — Даша замедлила шаги. Она опять стала озабоченной и отчужденно смотрела вокруг. Здесь было многолюднее, и многие оглядывались на нее. В самом деле, в таких длинных юбках и старушечьих плюшевых жакетах, кроме нее, никого не видать. Он сбоку смотрел на ее лицо.

— Сколько тебе лет, Даша?

— Девятнадцать.

— Ты по-разному выглядишь: вчера подумал, ровесница, а сейчас бы и семнадцати не дал. Сколько у тебя классов?

— Восемь.

— Дальше почему не училась?

— Так вышло. Мама заболела: некому стало за скотиной ходить. Нефед тогда не был женат. Прежде по дому одна мама управлялась, а тут что-то случилось с ней. Доктора ничего не смогли. Ее и в город возили, а зря. Теперь вот еле ходит, обессилела. А она ведь еще и не старая. Это из-за болезни постарела за два года.

— Ну, а потом, когда Нефед женился? Уехала бы в город и училась.

— Думала. Страшно показалось.

— Значит, ты все-таки трусиха — я угадал?

Вышли на самый многолюдный перекресток. Новый универмаг, недавно построенный на месте бывших торговых рядов, от которых сохранились еще каменные лабазы — в них теперь помещались ларьки, мясной магазин и скобяная лавка, — стеклянным кубом возвышался над прочими домами, хоть и было в нем всего два этажа.

Даша вдруг остановилась. Он проследил за ее взглядом. Девушка в короткой