Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Думаю, что они сами все осознали и впредь ничего подобного в нашей школе не повторится, — подытожил наконец директор.

Валерка и Ленька дружно кивнули: «Не повторится».

— А сейчас идите на урок.

— Вы хотите этим ограничиться?!

Непримиримые интонации в голосе старшего Дубилина смутили директора.

— Я думаю: мы соберем педсовет совместно с родительским активом и примем решение, как поступить с ними, — заверил он.

Последние отцовские слова Валерка и Ленька слышали уже выходя из кабинета:

— Я категорически против подобной мягкотелости…

Дверь захлопнулась, и конец фразы остался неизвестен.

Но в свои шестнадцать лет Валерка хорошо знал отца и вполне мог продолжить за него:

— …Я принципиально возражаю против любых поблажек кому бы то ни было — пусть даже это будет мой сын. И не отступлюсь…

Даже и сейчас, в машине, он мысленно расслышал отцовский голос. Гудение мотора нисколько не мешало Валерке — он не замечал ни шума, ни плывущих мимо шоссе голых сопок с щетиною сланцевых гребешков на отлогих вершинах.

Директор школы, напуганный настырностью старшего Дубилина, передал дело о краже аккордеона на расследование в милицию. Обоих парней по нескольку раз вызывали к следователю. Тот хотел прикрыть это дело, ограничиться тем, что ребята и без того уже осознали вину. Но теперь уже и директор школы не захотел отступиться, Ленька Глушков давно был в тягость многим учителям, нельзя было упустить возможность избавиться от трудного ученика, с ним и без того помыкались достаточно.

Решение суда оказалось неожиданным и странным: воровали двое, но Дубилина оправдали. Леньке присудили год исправительных работ в трудколонии для малолетних преступников.

Валерка решил не возвращаться в школу. Тогда-то и произошел его последний разговор с отцом.

— Каждый может взять себя в руки. Есть такое слово: самодисциплина! Тебе, наверно, и неизвестно, что это?

Отец, прихрамывая, быстро ходил по комнате. Мать сидела в большом старинном кресле и зябко куталась в шаль. У нее были испуганные, бегающие глаза и мучительное, страдающее лицо.

— Самодисциплина! — повторил отец, подняв кверху указательный палец. Он и дома, в семье, имел привычку говорить громко, отчетливо, будто с трибуны. — Боишься презрения товарищей?! Ты его заслужил и обязан своим поведением искупить вину. Нужно в самом себе найти силы — сесть за одну парту с товарищами. Это нелегко. Согласен. Но если ты найдешь мужество вернуться в класс, друзья оценят и поймут все. Настоящие друзья, а не приятели…

— Может быть, ему все-таки лучше перевестись в другую школу, — робко высказала мать.

— Нет! Нет! Нет! — Отец трижды рубанул ладонью по воздуху. — Только — в свою школу, и только — в свой же класс! Если он уже теперь пойдет на компромисс с совестью, не выйдет из него человека.

— Ты чересчур жесток.

— Жесток? — поразился отец. — А ты отдаешь себе отчет, куда покатился наш сын? И ему же просишь поблажки, снисхождения. Тебя устраивает, если он вырастет негодяем и трусом? А меня — нет! Мне стыдно за него. Я и себе никогда не прощал мягкотелости, не давал никаких поблажек. Был я к себе снисходителен?

— И это верно: не был, — признала мать, скорбно поглядев на отца.

Валерка безучастно слушал перепалку. Суть спора не интересовала его: и отец, и мать не понимали, что происходит с ним, как давно перестали понимать друг друга.

— Ребята и не думают презирать меня. — Валерка произносил слова раздельно и с нажимом. — Все обрадовались, когда узнали про кражу. Кому нужна была эта рухлядь? На нем даже играть нельзя.

Отец долго выразительно смотрел в лицо сына.

— Мать, кого мы с тобой вырастили!? — повернулся он к жене. — Для него, — ткнул пальцем в сторону сына, — ценность имеют вещи сами по себе, а не по их высшему назначению. По мне лучше, если бы ты украл самый исправный аккордеон, чем этот.

— А-а, — отмахнулся Валерка. Ему не хотелось, чтобы разговор уходил в сторону от главного. — Да, мне стыдно вернуться в класс, мне стыдно будет смотреть ребятам в глаза, — вбивал он слова, — потому, что я отвертелся от наказания. Товарищ, с кем воровали, — в трудколонию, а я — за парту. Почему? Потому что меня побоялись тронуть из-за тебя. Мало ли какая тебе блажь придет. Ты бы ведь после не оставил никого в покое. А Ленька сын уборщицы. Кто за него вступится? Ясно хоть это-то?!

Отец остановился напротив сына, снова, точно саблей, рассек воздух ребром ладони.

— Откуда в тебе эта буржуазная отрыжка? Давно все покончено: между тобой и сыном уборщицы никакой разницы. Глушкова судили потому, что он вор, а не за то, что сын уборщицы. Ты пытаешься увернуться, ищешь себе оправдания. Товарищей стыдно!

— Да стыдно! Разве не ясно всякому, почему меня оправдали.

— Ясно! — отец ответно накалял голос. — Ты сам сказал следователю: аккордеон тебе не был нужен и деньги не были нужны. Он во всем разобрался. Так сказал: «На вашего сына дурно повлияли». Я принципиально не вмешивался в это дело.

— Не вмешивался!? Да Ленька из-за тебя сидит. А меня оправдали потому, что побоялись с тобой связываться. Имя твое повлияло.

— А хотя бы и имя мое повлияло. Не заслужил я?

— Заслужил! — выпалил Валерка. — Ты заслужил — ты и пользуйся.

…Разгоряченный воспоминаниями, Валерка поймал себя на том, что шепчет те давнишние слова, — даже во рту от напряжения пересохло.

…Из-за каждого поворота наплывали новые дали. Вася как будто подремывал за рулем. Но это только казалось со стороны: всякий раз, когда на дороге попадалась выбоина, он сбрасывал газ и вовремя, без рывка переключал скорость, а потом опять затихал, чуть пошевеливая баранкой да регулируя подачу газа слабым нажимом ступни.

По пути завернули в село, где стояла разведочная экспедиция из одного треста с ширявинской партией. У разведчиков был склад с припасами взрывчатки, оборудованный по всем правилам. Дубилин снабжался через них. Валерка выписал два ящика аммонита, коробку детонаторов