Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Ни разу не выезжала из Клиновки?!

— Почему… В Мухор-Шибири была.

— Большой город.

— Не всем в Иркутске да в Москве жить, кто-то и тут должен.

— Чудачка, обиделась. Я ведь ничего такого не хотел. Просто удивился.

Миновали скалистый прижим справа, дорога вырвалась в степь. Невдалеке показались дома.

— Почему отец с Нефедом не хотят помочь Петровану? Что он сделал?

— Тятя против, что в город без спросу уехал. А Нефед, тот еще и радуется — дом одному достанется.

— Зачем Петрован в город уехал?

— В техникум поступал.

— В каком он техникуме?

— Не приняли. Работать устроился, домой не захотел.

— Отец был против, чтобы учился?

Даша промолчала, оглядывая чужие дома, которые мало чем напоминали мощные семейские срубы. Деревня была притиснута степью к самому шоссе. Дома с дворами и огородами словно были нанизаны на асфальтированное копье дороги.

Вася легко управлял ровно гудящей машиной, изредка поглядывая в сторону Валерки и Даши, прислушивался к их разговору.

— Небось тоже захотел легкой жизни испробовать, — вмешался он, не то растолковывая Валерке, не то самому себе. — Теперь ведь всем стало видно, где как. Это раньше расстояния были: сто километров от железной дороги — и край света. Насмотрелся парень и соблазнился. Я вот тоже откололся — сам из деревни. Не вернулся после армии в колхоз — и баста. Только мои родители не были против: не за границу убежал. Другой раз попутно заскочу, сено вывезу или дров подброшу — все подмога старикам. А у семейских другое дело: из села в город ушел, все равно что чужую веру принял. Не у всех, конечно, а где веру соблюдают. Это ведь из города от родителей со всего готовенького редкий дурак побежит, — заключил Вася и начал сбрасывать газ.

Навстречу тарахтел колесный трактор с прицепом — самодельным открытым коробом для перевозки силоса и овощей. Пришлось чуть ли не в кювет заехать, чтобы разминуться.

Валерка покосился на шофера и про себя усмехнулся. Вася и не подозревает, что его последние слова попали в точку. Валерка и был тем редким дураком, который ушел от родителей и от московской квартиры с удобствами.

Давно уже. Ему тогда было столько же примерно лет, сколько сейчас Петровану. Есть у него и еще общее о Петрованом: случись с Валеркой такая беда, как с Дашиным братом, старший Дубилин тоже не поехал бы выручать сына. Только с тех пор, как Валерка ушел из дому, с ним ничего худого не происходило. Суд ему угрожал однажды, когда он жил у родителей. Впрочем, с этого все и началось. Или, может быть, кончилось?..

…Никому этот аккордеон не был нужен: у него были безнадежно расстроенные лады. Просто ребятам заманчиво показалось стащить его озорства ради. Аккордеон был подарен шефами — кто-то в войну привез его из Германии. Видимо, инструмент долго страдал в неумелых и небережливых руках. Поскольку играть на нем все равно бы уже никто не смог, его сделали переходящим призом лучшему классу по итогам успеваемости за каждую четверть. Он хранился в зале в специальном ящике-витрине под стеклом. Менялись только таблички, на которых указывалось, какой класс владеет призом. Последние два месяца он был ничьим: на педсовете решили, что ни один класс не достоин первого места — у одних успеваемость низка, у других подкачала дисциплина.

Стащить аккордеон оказалось легко. Но куда девать? Ничего умнее они не придумали, как спрятать его на чердаке в доме, где жили Дубилины. В школе никто не был огорчен пропажей, но все с вниманием ожидали развязки. Чуть ли не все старшеклассники догадывались, чьих рук это дело, но виновников никто не выдавал. Влипли они случайно. В старом дворе все мальчишки повально увлеклись голубями и целыми днями лазили по запретным местам. Кто-то наткнулся на аккордеон.

Слух вскоре дошел до Валеркиного отца, а тот уже слышал о происшествии в школе и сразу обо всем догадался. Отец забрал аккордеон и принес его в школу. Вдвоем с директором вошли в класс, прервали урок. Злосчастный аккордеон поставили на учительский стол, чтобы всем было видно.

— Дубилин! — вызвал директор.

Валерка вышел к доске и повернулся лицом к классу. Можно было бы еще потянуть, не сознаваться: в большом четырехэтажном доме жили не одни Дубилины, мало ли кто мог подбросить аккордеон, но Валерка не стал запираться.

— Я один украл его и спрятал на чердаке, — заявил он.

— Один? — не поверил директор. — Сам украл, сам спрятал?

— Один! — настаивал Валерка, глядя себе под ноги.

— Хорош гусь, — сказал отец. — Мало того, что вор, еще и трус: боишься назвать сообщников. И вы тоже хороши, — повернулся он к остальным ребятам. — Страшно выйти, встать вот здесь рядом с ним и посмотреть товарищам в глаза. Смотрите на него — видите: глаза не смеет поднять. Так-то вам дорога школьная честь!

Валерка в самом деле не смел поднять глаза, стоял красный и подавленный. Но совсем не потому, что было стыдно: просто теперь ему стало очевидно, насколько это была глупая и ребяческая затея. Пугало еще и то, что Ленька не устоит под напором отцовской проповеди и тоже признается.

Отец говорил долго. Ему стоило начать — слова «честь», «принципиальность», «высокое звание» сыпались из него привычно, зло и хлестко, как пули. Больше всего он гордился и дорожил своей принципиальностью. В редких случаях, когда мать отваживалась упрекнуть его в чем-либо, он легко сражал ее:

— По-твоему, я отступился от своих принципов? — спрашивал он. И этого оказывалось достаточно: матери нечего было противопоставить.

Широкий, с большой залысиной лоб, косматые, тронутые сединой брови, сведенные вместе, и прищуренные глаза так навсегда и связались в представлении Валерки со словом «принципиальность». Уже много после, всякий раз, когда он слышал это слово, в памяти возникал высокий отцовский лоб и насупленные брови.

Леньку проняло отцовское красноречие, и он сознался.

Разговор продолжался в директорском кабинете, позвали еще завуча и классную руководительницу. Все по очереди наставляли ребят.