Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Лицо Афанасия Прокопьевича попадало в тень, и с одного боку борода серебристо просвечивала.

Валерка догадался: речь шла про овраг, откуда смердило трупным запахом — неделю назад Дубилин пересекал его маршрутом.

— Так на карте падь без названия.

— В прошлом году Вонючей прозвали. Пять, а то шесть сотен дохлых баранов свезли по весне в овраг, да коров сколько. Теперь уж поистлели. А в прошлом году, как ветерок оттуда, — не продохнуть. Воронье каркало — здесь слышно было. Эта птица всегда на лихо слетается.

— Откуда столько дохлой скотины взялось?

— Пала от недокорму.

Старик уставил на Валерку крупные зрачки и надолго замолчал. Похоже было, будто сам недоумевал: с чего это ради вдруг разговорился с этаким молокососом? Но, видно, уж очень ему хотелось высказать до конца, продолжал:

— Зато поначалу у них лучше некуда гало. Как только спустили сверху: «Поднимать целину!» — пришловский председатель заусердствовал: и сенокос, и выпасы распахали.

— В газете портрет напечатали. — Нефед напомнил это опять таким тоном, будто хотел подковырнуть Валерку.

— А осенью за все рассчитывались: урожая, какой и родился, убрать не смогли — сил не хватило; сена не заготовили, и скотина не нагулялась. Все лето гоняли по плешинам в лесу. Прежде туда, бывало, разве кони по весне забредали. А баранов гонять и дураку в голову не приходило: сколько нагуляют, столько и протрясут.

Валерка не перебивал хозяина, налил в рюмки.

— Пришловские, какие ни есть дураки, а зимой сами смекнули: до новой травы кормов не хватит — запросили разрешения забить две-три сотни баранов, пока на тех хоть какое мясо держалось. Не позволили. Видать, в районе для счету головы нужны были. А пришла весна, за все сполна отдали — вместо трех сотен вдвое пало.

— Так это же головотяпство! Судить за это надо.

— Сняли его. Может, и судили, да кому легче? А наш не дурак — в передовые не норовит. Спустили вот кукурузу — для показу засеяли Гиблую падь.

— Выходит, никому это не нужно?

— Пишет кто-то распоряжения, может, ему и польза. Им ведь и самим, как подумаешь, тоже не сладко: хотели как лучше, научить да показать, как жить надо. А не ладится. Какая уж тут радость?

— Кукурузу лысый придумал, — Валерка захотел потрафить хозяину, показать, что не одобряет этого. Сказал, и самому неловко стало. Прищуренные глаза старика как будто просквозили Валерку.

— А хоть бы и не он — другой кто, разницы нету. И без кукурузы тоже было. Не в нем беда, а в том, что все-то вы, городские, считаете себя умнее мужика, который вас же и кормит. Приедет, в бумагах пороется, издали обглядит — и дальше. Посмотришь, тоже мотается — в бане попариться некогда, все в дороге. Учит. А кто еще повыше, не из района, тот и вовсе по большим картам решает — на них уж и вся-то наша Клиновка в кружок уместилась, а то так и совсем ее нету. У нас мужики дружные — ко всему приноровились.

— Так, если бы не навязывали, еще бы лучше было.

Старик криво усмехнулся в бороду.

— А когда так-то было? Нас и в прежнее время все учили, как верить да как крест класть! — Он возвысил голос и зло, до хруста, стиснул кулаки. — Ты-то откуда будешь?

— Из Москвы.

— Вона откуда привалили! В прошлом году какие-то из Иркутска работали, теперь из самой Москвы.

— Наша экспедиция тоже из Иркутска. Это я из Москвы.

— С родителями живешь или один?

— Родители в Москве.

Хлобыстнула дверь, мужик в ковбойке и армейской фуражке без звездочки остановился на пороге. По виду он был ровесником Нефеда, а то и старше, но бороды не носил — одни лихие, кверху закрученные усы. Оглядел всех прощупывающими глазами. Тяжелая дверь захлопнулась позади него.

— У вас никак гости, — наигранно поразился он. — В аккурат к столу и подоспел.

— Запоздался что-то: когда по первой пили, не было. На тебя не похоже, — усомнился старик.

— Ох, и не любите же вы своего зятя, Афанасий Прокопьевич! — нисколько не огорчаясь, воскликнул вошедший. — Дементий Слатин, — отрапортовался он Валерке, подал руку и сел к столу. — Секлетинья, а ну гостю стаканчик поболе! — скомандовал он.

Женщина принесла рюмку.

— Дементий Слатин, веры православной, офицер запаса, бывший командир стрелкового батальона, пять ранений, грудь в крестах, голова — вота, — сообщил он дополнительно.

— Ой, и пустобрех! — пробормотал старик. — Кто бы такому беспутному батальон дал?

— Это только вы, папенька, ни во что меня ставите. Чем только не угодил? А люди понимающие полк хотели доверить, да война кончилась. А то, глядишь, и майором вернулся бы.

— Енералом был бы, да бог не изволил. Какой из тебя мыёр? Дом свой и тот по вотру пустил, а то полк захотел.

— Не мыёр, а майор, сколько учу вас, тятя, — поправил Слатин.

— Ну-ну, мыёр так мыёр. — Коверкал слова старик явно нарочно, чтобы досадить зятю.

Слатин потянулся к бутылке и налил себе.

— Стадо быть, с родителями порознь? — снова обратился старик к Валерке. — Теперь так пошло.

— Мы с отцом не поладили.

— Ишь ты, не поладили! Это как же понимать?

— Разного от жизни хотим: он — одного, я — другого.

— Выходит, и у вас семья не держится. А чего бы уж, кажется, надо? Может, изба малая была? Теперь, говорят, в городах тесно.

— Нет, у нас места хватало.

— Братья, сестры есть?

— Братьев нету, а сестра замужем, живет отдельно.

— Ну, девка, она всегда — отрезанный ломоть. Ладно, муж попадется путевый, а ну как балабол.

— Камешки в мой огород, — пояснил Дементий, подмигивая Валерке.

— Кабы он был у тебя огород-то. Хозяйство,